June 4th, 2019

Мы занимали особое место в иммигрантской пирамиде.

Маккартизм на марше



With Russiagate, we Soviet immigrants were finally forced to reckon with the bigotry of America’s elite
[На языке оригнала]
We never knew what it was like to have the country’s media and political class brand people like us a possible threat. Until now.
By Yasha Levine

I was talking recently to a Russian acquaintance of mine who lives in the New York area. Years ago, he had studied engineering in Moscow and later transferred to a university here in the states. He told me that not long after moved, he got an unexpected visit from a couple of FBI agents who tried to recruit him.

They came right to his apartment and seemed to know everything about him. They had a detailed file which, among other things, included every application he had submitted to American universities. They also had a dossier on his old academic advisor back in Moscow containing intel about the research the professor was doing and the contracts he had with the Russian military. They wanted to know what he knew about this military work and then asked him to identify photographs of various equipment and instruments.

He was stunned by their sudden appearance and spooked by their efficiency and competence. He was also smitten with the female agent. “She was gorgeous. I would have told her anything,” he told me. But he didn’t have anything to tell. Back in Moscow he had been a nerdy kid studying engineering. He had no idea about any of the stuff they were asking.

After a while, the FBI agents left. They never contacted him again. But the message was clear: they were watching, and they could pop in at any time again.

His story is not unique. The FBI does this kind of stuff on a regular basis. By some estimates, at least a third of all international students get a similar visit from a friendly pair of agents. And given the national security panic about China and Russia being whipped up right now, I wouldn’t be surprised if that number is a helluva lot higher. Just the other week, the New York Times reported that the FBI has ramped up its surveillance, intimidation and deportation of Chinese academics in America. As FBI director Christopher Wray explained, America’s security apparatus isn’t just worried about the Chinese government. To them, all Chinese are suspect — they pose a “whole-of-society threat.” Even progressive political strategists believe China is an existential threat to America and are helping fan a bipartisan sinophobic campaign that’s ensnared people I know.

With Russia and China convulsing our body politic, my buddy’s “unremarkable” story got me thinking about how easily and naturally xenophobic panics fit into American political culture — and how, until fairly recently, Russian and Soviet immigrants like me had never really felt the brunt of these campaigns.

From my earliest days as Soviet immigrant kid in America, I’ve been primed to see this country as a unique beacon of tolerance — a place where bigotry and racism, if they exist at all, are banished to the far dark edges of society. It was a truism to us that unlike the Soviet Union — which was “closed,” “bigoted,” “paranoid,” and “repressive” — America was “open,” “tolerant” and “accepting.” Later as an adult, I came to understand just much how bigotry and systemic racism and exclusion are engrained in the politics and culture of modern America. Working as a journalist and reporting on the darkest recesses of America, it was impossible not to. But growing up in an insular, fresh-off-the-boat immigrant community in sleepy San Francisco, it was easy to believe in an idealized, whitewashed vision of the country that took us in.

Immigrant life was tough — especially for the adults. People struggled to make ends meet and to fit into a totally new society. There was the usual petty crime and a bit of violence. People hustled to make money — some succeeded, others failed and suffered. Life was hard and integration was difficult. But compared to other immigrant and minority groups, we were a relatively privileged bunch.

We were mostly Jewish and mostly seen as white. And we had a special, glorified place in American political culture: We were victims of Soviet repression and antisemitism, saved by an altruistic America. We were paraded around as a living example of American superiority and a symbol a Soviet barbarism. For most the 20th century, American lawmakers had crafted laws to specifically keep Jews out. We were “rats,” according to Wisconsin Senator Alexander Wiley, who helped craft a 1948 law to prevent victims of the Holocaust from immigrating to America. But with us it was different. Americans protested outside Soviet embassies on our behalf. Lobbyists and lawmakers from Washington DC championed our cause and put together sanctions to secure our release. We were a bipartisan project — supported by the might of the American empire.

My immigrant community was privileged in that way. And because of that, we never really worried about mass immigration raids. We weren’t punitively targeted by cops just because of the color of our skin. We weren’t seen as a terrorist threat and targeted for infiltration and entrapment by the FBI. We never turned on the TV to see ourselves dehumanized or branded as a threat from within — as enemies of the American way of life. Looking back on all the petty — and not so petty — crime we got into as kids, I’m amazed by how leniently the cops dealt with us.

We occupied a special spot in the immigrant pyramid. And because of it, we had never been in the crosshairs of a good ol’ traditional American xenophobic panic. The anti-Russian hysteria of the early 20th century and the Red Scare of the Cold War was a distant past that few us even were even aware existed. We never knew what it was like to have the country’s media and political class brand people like you a possible threat. In fact, watching other minority and immigrant groups get demonized only reinforced my community’s feeling of superiority. My fellow Soviet immigrants have never been known for their progressive racial politics — well, when you get down to it, quite a few are generic, down-the-line bigots. And so the general sense was, “We’re not like them. We’re different. And anyway, if some ethnic groups are being targeted, there must a good reason for it. America is a nation of laws, after all. People here aren’t hounded for bigoted political reasons like they are in repressive authoritarian countries.”

But this belief in the infallibility of American institutions started taking a big nose dive right around Donald Trump won the election.

For nearly four years now, Soviet and Russian immigrants have watched America’s liberal political elite shift the blame for their country’s domestic political problems away from themselves and onto a fictitious, inscrutable foreign enemy: a xenophobic campaign that put people like us — “the Russians” — at the center of everything that’s gone wrong in America. We’ve watched as this panic grew from a fear of the Russian government to an all-encompassing, irrational racist conspiracy theory that put a cloud over not just Russian nationals or Russian government officials, but anyone from the lands of the former Soviet union.

Immigrants turned on the TV to see top American security officials, politicians, respected journalists, analysts, and pundits tell national viewers that they were right to be afraid of us: Russians are devious, untrustworthy, wired to hate democracy, and genetically driven to lie and cheat. People like us pose a threat. We are a possible fifth column — whether we know it it or not, and that includes Russian pensioners and infants. In the words of Keith Olbermann, we were “Russian scum.”

In all of this, “Russian” has been a mutable category, flexible enough rope in Russian-Jews, Ukrainian-Jews, ethnic Russians, Azerbaijanis, Ukrainians and all sorts of other ethnicities. Any one of those could fit, depending on the need of the constantly evolving conspiracy theory. In America, this added up to something like three million people.

This bigoted campaign has gone on non-stop for nearly four years — and it’s come from the very top: primed by American security services and pumped out by respectable liberal media institutions. To Soviet immigrants, it’s been disorienting and confusing. It’s the first time since coming to America that we have found ourselves targeted this way.

At first it seemed like a joke. People laughed at it and mocked it. We were sure that this weird bigoted panic would pass. But when it didn’t, when it continued to grow and seep into ever corner of our liberal media, we stopped being sure of what to do. We cycled through various modes: from dismissive to angry to depressed, to repressing it altogether. But talking to people about this, I get the sense that for many of us one feeling has stayed pretty much constant: a growing contempt for America’s hallowed institutions: its press, its politicians, its national security elite.

And that’s the funny thing about this Russia panic. For years, a huge chunk of America’s political class has been screeching that “the Russians” are undermining trust in American institutions. But to many Soviet immigrants here in America, it’s precisely this xenophobic panic that’s been doing the undermining.

Soviet immigrants have always had an implicit belief in the superiority of American institutions. It’s been a religious thing for them. But seeing themselves get swept up and demonized in this way has bred disillusionment and revulsion with American politics on a level I have never seen. In that sense, Russiagate has been a coming of age moment: it has undermined their naive fresh-off-the-boat faith and gave them a personal glimpse into an America that’s paranoid, venal, and unapologetically xenophobic.

Is this coming of age a good thing? Well, I guess it had to happen at some point. But the way this disenchantment has unfolded — driven by America’s liberal ruling class — has pretty much ensured that most Soviet immigrants will come out the other end even more reactionary than they were before. And who knew that was even possible?

Мы никогда не знали, на что это похоже, когда потенциальную угрозу для нас представляют наши СМИ и политический класс нашей страны.

В то время как Россия и Китай осуждали нашу политику, «непримечательная» история моего приятеля заставила меня задуматься о том, как легко и естественно ксенофобская паника вписывается в американскую политическую культуру - и как до недавнего времени такие русские и советские иммигранты, как я, никогда не чувствовали на себе тяжести этих кампаний.

С самых ранних дней, когда я был советским иммигрантом в Америке, я был склонен видеть в этой стране уникальный маяк толерантности - место, где фанатизм и расизм, если они вообще существуют, изгнаны в самые темные края общества. Для нас было трюизмом, что в отличие от Советского Союза - который был «закрытым», «фанатичным», «параноидальным» и «репрессивным» - Америка была «открытой», «терпимой» и «принимающей». Позже, став взрослым, я просто понял, насколько фанатизм и системный расизм и изоляция укоренились в политике и культуре современной Америки. Работая журналистом и освещая самые темные уголки Америки, невозможно было этого не делать. Но, я вырос в замкнутом, новомодном иммигрантском сообществе в сонном Сан-Франциско,и было легко поверить в идеализированное, выбеленное видение страны, которая нас приняла.

Жизнь иммигрантов была тяжелой [Spoiler (click to open)]- особенно для взрослых. Люди боролись за то, чтобы свести концы с концами и вписаться в совершенно новое общество. Были обычными мелкие преступления и немного насилия. Люди торопились зарабатывать деньги - некоторые преуспели, другие потерпели неудачу и пострадали. Жизнь была тяжелой, а интеграция - сложной. Но по сравнению с другими группами иммигрантов и меньшинств мы были относительно привилегированной группой.

Мы были в основном евреи и в основном нас воспринимали как белых. И у нас было особое прославленное место в американской политической культуре: мы стали жертвами советских репрессий и антисемитизма, спасенных альтруистической Америкой. Нас выставили напоказ как живой пример американского превосходства и символ советского варварства. В течение большей части 20-го века американские законодатели разработали законы, специально запрещающие евреям оставаться в стороне. Мы были «крысами», согласно сенатору от штата Висконсин Александру Вили, который помог разработать закон 1948 года, чтобы предотвратить иммиграцию жертв Холокоста в Америку. Но с нами все было иначе. Американцы протестовали перед советскими посольствами от нашего имени. Лоббисты и законодатели из Вашингтона защищали наше дело и приняли санкции, чтобы обеспечить наше освобождение. Мы были двухпартийным проектом, поддерживаемым мощью американской империи.

Моя иммигрантская община была в этом привилегирована. И поэтому мы никогда не беспокоились о массовых рейдах иммиграционного контроля. Мы не были наказаны копами только из-за цвета нашей кожи. Мы не рассматривались как террористическая угроза и не преследовались ФБР. Мы никогда не включали телевизор, чтобы встретить там обвинения в нашей неполноценности или заклейменными как внутренняя угроза и враги американского образа жизни. Оглядываясь назад на все мелкие - и не такие мелкие - преступления, в которые мы попали, будучи детьми, я поражен тем, насколько мягко с нами справились копы.

Мы занимали особое место в иммигрантской пирамиде. И из-за этого мы никогда не сталкивались с традиционной американской ксенофобской паникой. Антироссийская истерия начала 20-го века и Красная паника холодной войны были далёким прошлым, о котором даже некоторые из нас даже не подозревали. Мы никогда не знали, каково было, чтобы в СМИ и политическом классе страны такие люди, как вы, представлялись возможной угрозой. Фактически, наблюдение за демонизацией других групп меньшинств и иммигрантов только усилило чувство превосходства моей общины. Мои коллеги, советские иммигранты, никогда не были известны своей прогрессивной расовой политикой - ну, если вы углубитесь в эту тему, то довольно многие из них являются родовыми фанатиками. Итак, общий смысл был: «Мы не такие, как они. Мы разные. И в любом случае, если некоторые этнические группы подвергаются нападениям, должна быть веская причина для этого. В конце концов, Америка - это нация законов. Люди здесь не преследуются по фанатичным политическим причинам, как в репрессивных авторитарных странах ».
Но эта вера в непогрешимость американских институтов начала широко сталкиваться с вопросом о том, как Дональд Трамп победил на выборах.

Вот уже почти четыре года советские и российские иммигранты наблюдают за тем, как либеральная политическая элита Америки перекладывает вину за внутренние политические проблемы своей страны с себя на фиктивного, непонятного иностранного врага: ксенофобская кампания, которая ставит таких людей, как мы - «русских» - в центре всего, что пошло не так в Америке. Мы наблюдали, как эта паника выросла из страха перед российским правительством до всеобъемлющей, иррациональной расистской теории заговора, которая втягивает в себя не только российских граждан или российских правительственных чиновников, но и всех, кто живет на землях бывшего Советского Союза.

Иммигранты включили телевизор, чтобы увидеть, как высокопоставленные представители служб безопасности США, политики, уважаемые журналисты, аналитики и эксперты говорят национальным зрителям, что они были правы, боясь нас: россияне лживы, ненадежны, ненавидят демократию и генетически склонны лгать и обманывать. Такие люди, как мы, представляют угрозу. Мы являемся возможной пятой колонной - знаем ли мы это или нет, и в нее входят российские пенсионеры и дети. По словам Кейта Олбермана, мы были «русскими подонками».

Во всем этом «русский» был изменчивой категорией, достаточно гибкой формулировкой для русских евреев, украинцев-евреев, этнических русских, азербайджанцев, украинцев и всех других этнических групп. Любой из них может подойти, в зависимости от необходимости постоянно развивающейся теории заговора. В Америке это составляет около трех миллионов человек.

Эта фанатичная кампания безостановочно продолжается почти четыре года - и она идет с самого верха: она основана на американских службах безопасности и поддерживается респектабельными институтами либеральных СМИ. Советских иммигрантов это дезориентирует и сбивает с толку. Впервые с тех пор, как мы приехали в Америку, мы оказались целью всего этого.

Сначала это казалось шуткой. Люди смеялись над этим и высмеивали это. Мы были уверены, что эта странная фанатичная паника пройдет. Но когда этого не произошло, когда оно продолжало расти и проникало во все уголки наших либеральных СМИ, мы перестали быть уверенными в том, что нам делать. Мы циклически проходили через различные способы реакции: от пренебрежительного до сердитого, от депрессивного до полной подавленности. Но, говоря об этом людям, я чувствую, что для многих из нас одно чувство остается почти постоянным: растущее презрение к священным институтам Америки: ее прессе, ее политикам, ее элите национальной безопасности.

И это самое смешное в этой панике о России. В течение многих лет огромный кусок политического класса Америки кричал, что «русские» подрывают доверие к американским институтам. Но для многих советских иммигрантов здесь, в Америке, именно эта ксенофобская паника подрывала доверия к этим институтам. Советские иммигранты всегда верили в превосходство американских институтов. Для них это было религиозно. Но когда их самих заметили и демонизировали, это вызвало в них разочарование и отвращение к американской политике на уровне, которого я никогда не видел. В этом смысле Russiagate стал моментом совершеннолетия: он подорвал их наивную свежую веру и дал им возможность взглянуть на Америку, которая является параноидальной, продажной и непримиримо ксенофобской.

Является ли это совершеннолетие хорошей вещью? Ну, я думаю, это должно было произойти в какой-то момент. Но то, как проявилось это разочарование - под влиянием либерального правящего класса Америки - в значительной степени гарантировало, что большинство советских иммигрантов выйдут из этой истории даже более реакционными, чем они были раньше. И кто знал, что это вообще возможно?

Why do many Chinese become much more nationalistic and defensive ....

Why do many Chinese become much more nationalistic and defensive about China after living in the west?

Because you guys believe in an ALTERNATIVE REALITY of China which is totally BS according to our personal experiences and have always been forcing us to admit that’s the REALITY otherwise we must be brainwashed by the evil CPC.

Some of these alternative reality pieces include:

‘Oh you know CPC killed 60 million of its own people’ (Really? why I have no relative even remotely heard of this? Where did you get these numbers?? Later in life I read that this ‘60 million’ comes from some highly assumptive statistic calculation. LOL.)

‘China is just like North Korea. People there have no freedom no money and half of them still starving. Very backward’ (The fact is you can pretty much get whatever you like in Shanghai or Beijing like you get in NYC or Chicago, at only a fraction of the cost. The middle class’ living standard has been increasingly improving. In fact, even the AVERAGE living standard in China is getting close to let’s say Poland, Brazil, or Turkey. We are a middle-income country now.)
[Spoiler (click to open)]
‘Tibetans are oppressed and want independence!’(well this is just a lie. Plain and simple. This might be the opinion of Tibetans in exile but hardly any truth is there for the great majority of Tibetans nowadays. The fact WE all know is Tibet receives massive financial aids and Tibetans receive a lot of favorable treatments in primary education, college entrance, government jobs, military jobs, and etc. Han people kinda envy these you know? Oh and their culture has been quite supported by the gov as well. In fact in pure market economy I don’t think these Tibetan singers and artists can survive, without government subsidies.)

‘All Made In China are produced in sweatshops!’ (Just visit a factory in China. In fact, nowadays the Chinese manufacturing faces lack of labor. The average income of a factory worker can be above $700 in Shenzhen. And they crave for over-time work because it earns them more $. The modern Chinese manufacturing is built upon supply-chain, efficiency, and automation. NOT sweatshops or child labor.)

‘All the Chinese who can afford oversea study are from well-off party families so that’s why they are supportive of the CPC regime. The lower class in China are very oppressed and all want to overthrow the regime! ’ (LOL. People of lower classes in China tend to be more nationalistic and supportive of CPC. For them, CPC is where their hope comes from and they kinda rely their social mobility and income increase on CPC. Plus you know how many of them scream for a war against Japan to revenge what they did to his/her great-grandfarther? And the expense of studying abroad, assume non-scholarship, is pricey but in a Confuscism culture where education is highly emphasized, can be quite good investment for a lot of urban middle-class families in China. )

So now, try to put yourself in our shoes:

You come abroad to study, and the people there want to insert some alternative reality of YOUR OWN COUNTRY into YOUR MIND, and want you to believe it is REAL thus you should go home and overthrow the gov that lifted your entire family out of poverty.

At the meanwhile, you encounter bamboo ceilings, semi-public racist media coverage of your kind, and some not-so-subtle racisms in daily life(heard of Harvard? It says we Asians have no personalities!).

Oh plus these are the same people who invaded your country from 1800s to 1900s and exploited it to keep your ancestors poor, starving, if not dead. Note during that period these people could just kill your people on your own soil WITHOUT any punishment.

Won’t all these make you more patriotic?

МВД Германии уже пообещали добиться блокировки мессенджеров

МВД Германии планирует заставить популярные мессенджеры, такие как WhatsApp, Telegram и Threema, сотрудничать с правоохранительными органами и предоставлять тексты чатов в дешифрованном виде по решению суда. Если же сервисы откажутся предоставлять переписки, то могут быть заблокированы на всей территории страны.

О намерениях немецкого МВД как можно скорее ввести новые положения в законодательство страны стало известно в конце мая. Издание Der Spiegel со ссылкой на собственные источники сообщило, что ведомство планирует сделать это до конца 2019 года. Причина такой спешки заключается в том, что в МВД страны опасаются осложнения работы сотрудников правоохранительных органов из-за внедрения систем мобильной связи пятого поколения (5G), ведь именно кодировка сообщений может стать одним из стандартов новой сети.
По данным издания, инициатором работы с мессенджерами стал министр внутренних дел Германии Хорст Зеехофер.
Данный вопрос будет обсуждаться в середине июня на самом высоком уровне. Но в МВД Германии уже пообещали добиться блокировки мессенджеров, которые откажутся предоставлять правоохранительным органам доступ к запрашиваемой информации.

[На языке оригинала]Seehofer will Messengerdienste zum Entschlüsseln zwingen

Das Innenministerium will nach SPIEGEL-Informationen Anbieter wie WhatsApp, Threema und Telegram zur Kooperation zwingen. Sie sollen auf richterliche Anordnung Chats in lesbarer Form an Behörden geben.

Bundesinnenminister Horst Seehofer (CSU) will Sicherheitsbehörden einen Zugang zu standardmäßig Ende-zu-Ende-verschlüsselten Chats und Telefonaten ermöglichen. Messengerdienste wie WhatsApp oder Telegram sollen verpflichtet werden, auf richterliche Anordnung hin die Kommunikation ihrer Kunden mitzuschneiden und an Behörden zu schicken - in lesbarer Form, also unverschlüsselt. Wie der SPIEGEL in seiner aktuellen Ausgabe berichtet, sollen Anbieter, die dieser Pflicht nicht nachkommen, auf Anordnung der Bundesnetzagentur für Deutschland gesperrt werden können.

Bislang ist gesetzlich nur eine sogenannte Quellen-Telekommunikationsüberwachung möglich. Dafür muss man jeweils einen Trojaner auf das Smartphone von Verdächtigen spielen. Die neuen Verpflichtungen sollen bis Ende des Jahres auf den Weg gebracht werden

Bei den betroffenen Unternehmen ruft das Vorhaben Protest hervor. Wie WhatsApp bieten viele ihren Kunden eine komplette Verschlüsselung ("Ende-zu-Ende") aller Kommunikationsinhalte und haben bislang selbst keinen Zugriff auf solche Nachrichten. "Das hätte katastrophale Auswirkungen", sagt Alan Duric, Mitgründer des auch in Berlin ansässigen Messengerdienstes Wire. Das Vorhaben sei gefährlich, es würde die Anwender nicht akzeptablen Risiken aussetzen.

Ablehnend reagieren auch die Macher von Threema, von deren etwa fünf Millionen Anwendern mehr als 80 Prozent im deutschsprachigen Raum leben. "Absolute Vertraulichkeit der Kommunikation" sei "in der DNA von Threema", sagte ein Firmensprecher. "Wir sind nicht bereit, dabei irgendwelche Kompromisse einzugehen." Man besitze in Deutschland keine Infrastruktur, falle deshalb auch nicht unter deutsches Recht. Sollte Deutschland die Nutzung von Threema verhindern wollen, "würde sich das Land nahtlos in die Reihen totalitärer Staaten wie China oder Iran einreihen".

"Unabweisbare Bedürfnisse der Sicherheitsbehörden"

Das Bundesinnenministerium will das Vorhaben schnell vorantreiben, denn man sieht schon weitere Gefahren im Verzug. Die Umstellung auf den nächsten Mobilfunkstandard 5G, so die Befürchtung, könnte die Arbeit der Sicherheitsbehörden zusätzlich erschweren. Wie der ORF und die "Süddeutsche Zeitung" diese Woche berichteten, fordert der EU-Anti-Terror-Koordinator Gilles de Kerchove die Mitgliedstaaten auf, in den laufenden Prozess der 5G-Standardisierung einzugreifen, weil dort eine Ende-zu-Ende-Verschlüsselung als Teil des 5G-Standards beschlossen werden könnte. Brancheninsider, mit denen der SPIEGEL gesprochen hat, halten das jedoch aus technischen wie auch politischen Gründen für so gut wie ausgeschlossen.

Dennoch wird das Thema auf der kommenden Innenministerkonferenz Mitte Juni in Kiel behandelt. Laut einem dafür vorbereiteten Beschlussvorschlag soll die Runde mit "neuen, grundsätzlichen Überlegungen" das Problem angehen. "Die Freiheit zum Einsatz von Verschlüsselung" müsse "mit den unabweisbaren Bedürfnissen der Sicherheitsbehörden in Einklang" gebracht werden. Die Netzanbieter, so lautet der Vorschlag, könnten "verschlüsselte Kommunikation als Regelfall" einrichten - müssten aber den staatlichen Zugriff - soweit technisch möglich - "auf die Kommunikationsinhalte als gesetzlich geregelte Ausnahme für ihre Nutzer gewährleisten".

Предмет экономической науки

Попытка препарирования текущего состояния, всегда интересно.


«Предмет экономической науки и эволюция экономики: реальность и дилемма»

1. Введение.

Любая наука, как только она преодолеет детский период описания внешних проявлений окружающего мира (в соответствии со своей спецификой, разумеется), создает собственный научный язык, на котором и описывает предмет своей деятельности. При этом, как показывает опыт, по мере развития науки этот предмет все более и более отрывается от реальности. И если не принять достаточно жестких мер, рано или поздно этот отрыв становится настолько большим, что можно ставить вопрос - а имеет ли он вообще какое-то отношение к реальности.

Одним из простейших вариантов преодоления этого разрыва между наукой и реальностью является государственный (ну, или частный, хотя достаточно богатых частников в истории просто не было, до того, чтобы финансировать создание НАУКИ они никогда не доходили, дело ограничивалось конкретными практическими применениями) заказ. При этом, опять-таки, как показывает опыт, возникает внутринаучный конфликт между «чистыми» учеными и «прикладниками», в рамках которого идут постоянные обвинения друг друга, либо в «непонимании» фундаментальных основ, либо же, соответственно, в «отрыве от реальности». Любой человек, работающий в системе АН СССР в 70-е - 80-е годы прошлого века с таким конфликтом сталкивался неоднократно.

В общественных науках (к которым, безусловно, относится экономика) эта ситуация выглядит еще более обостренно. Поскольку государственный заказ включает в себя две компоненты, которые, зачастую, конфликтуют друг с другом: идеологическую и практическую. Как мы увидим ниже, сегодняшние проблемы с невозможностью классифицировать и описать кризис, связаны как раз с подобным конфликтом. И в результате, внутри научный конфликт включает в себя уже не две, а три стороны: подход, требующий практических результатов, «идеологически правильный» государственный подход, и «чисто научный» подход, соответствующий, скорее, истории развития науки, чем каким-то внешним факторам.

Настоящая статья претендует на то, чтобы описать эту конфликтность в рамках «независимого» (от последних двух, разумеется) подхода [Spoiler (click to open)]- то есть дать возможность для исследователей применять методы экономической науки к более или менее соответствующему реальности предмету. Разумеется, к этому подходу можно предъявить свои претензии, но, по крайней мере, как показал опыт последних пятнадцати лет, он дает более адекватное описание современного кризиса, чем все альтернативные варианты.

2. Модель экономического развития капитализма.

Ключевым моментом этого подхода (который мы назвали «неокономикой») является представление о механизме развития современной экономики. И здесь мы исходим из достаточно давной концепции экономического развития капитализма, которую предложили на заре его появления первые меркантилисты. На тот момент идеология и государственный заказ еще не проникли на территорию натурфилософов, исследующих мир, и их рассуждения были вполне адекватны той реальности, которую они наблюдали. В частности, Антонио Серра писал: «Если вы хотите понять, какой из двух городов богаче, посмотрите на количество профессий, которыми владеют его жители. Чем больше профессий, тем богаче город».

В переводе на современный экономический язык эта фраза означает, что чем глубже уровень разделения труда в экономической системе, тем выше производительность труда и больше добавленная стоимость, создаваемая в ней. Иными словами, это подход, который позволяет описать капитализм как систему, в рамках которой развитие означает углубление разделения труда (РТ).

Углубление РТ несет в себе, как это обычно и бывает, не только позитивную (то есть рост производительности и доходов), но и негативную сторону. А именно, рост рисков для каждого конкретного производителя, связанный, грубо говоря, с необходимостью встраиваться во все более сложную технологическую цепочку. Значительная часть экономических работ автора последние 15 лет была как раз посвящена анализу механизмов снижения этих рисков (в рамках нее в начале 2000-х и был описан механизм тогда еще только предстоящего мирового системного экономического кризиса), однако эта тема не является предметом настоящей статьи. Для нас важно, что через 150 лет после А.Серра, Адам Смит сделал следующий важный шаг в понимании специфики развития капиталистической экономики.

Он написал о том, что в рамках замкнутой экономической системы углубление РТ рано или поздно останавливается и степень развития системы определяется ее масштабом (чем больше система, тем более она развита на момент остановки углубления РТ). С точки зрения соображения, высказанного в предыдущем абзаце, это совершенно естественно: в какой-то момент растущие риски снизят вероятность получения прибыли до нуля - и развитие производства остановится. Более того, эта остановка будет происходить постепенно, поскольку в разных отраслях, регионах и предприятиях риски существенно различаются. В связи с этим, у многих на первом этапе кризиса будет возникать ощущение, что кризис ничем не выделяется из череды обычных циклических кризисов и его можно легко преодолеть, более того, он, в некотором смысле, пройдет «сам собой».

Здесь нужно сделать два замечания. Одно состоит в том, что не очень ясно, понимал ли такую интерпретацию сам А.Смит или делал свои выводы из других соображений. Но в любом случае, вывод он сделал правильный и глубокий. Второе заключается в том, что попытки объяснить окружающим, что кризис пройдет «сам собой» делаются постоянно, например, путем использования термина «рецессия» для его описания. Дело в том, что «рецессия» - это как раз термин циклической теории и для описания кризиса, связанного с достижением предела разделения труда в рамках той или иной экономической системы (кризис, который в «неокономике» получил название «кризис падения эффективности капитала») он категорически не подходит.

Из этого тезиса А.Смита (выдвинутого, напомню, еще в XVIII веке, когда государственная идеология еще не лезла в науку, а церковь уже не лезла) следуют два основополагающих вывода. Первый состоит в том, что (относительно) замкнутые системы разделения труда при капитализме имеют тенденцию к расширению, а второй - что в какой-то момент, когда вся планета станет одной системой РТ, капиталистическое развитие заканчивается. Первый момент очень важен с точки зрения понимания истории развития экономических систем, особенно, последние 150 лет, второй позволяет нам объяснить проблемы современной экономической науки.

3. Конец капитализма как основа идеологического конфликта в экономической науке.

Вывод о конечности капитализма во времена А.Смита и даже Карла Маркса носил достаточно абстрактный характер. Во времена А.Смита сформировалась только одна, самая первая система разделения труда («технологическая зона» в нашей терминологии) - Британская, а впереди было еще появление Германской (60-е годы XIX века), Американской (конец XIX века), Японской (начала ХХ века) и Советской (30-е годы ХХ века), их конфликты, которые завершились I и II Мировыми войнами, «соревнование двух систем» (то есть, на самом деле, двух систем разделения труда), победа одной из них и создание единых глобальных рынков. Но сила К.Маркса была в том, что он, как человек, который смотрел на экономику не изнутри, а снаружи, как философ, смог еще в середине XIX века сделать глобальный философский вывод: капитализм - конечен!

Здесь нужно сделать одно важное замечание. Многие рассматривают социализм СССР как некоторый антипод капитализма, что, конечно, верно с социально-политической точки зрения, но совершенно не верно с точки зрения экономики. Дело в том, что механизм развития у них был один и тот же - углубление разделения труда. Это очень хорошо видно по соревнованиям в атомной или, скажем, космической отраслях. Социализм был в системе собственности и распределения - а в о взаимодействии с капиталистическим миром СССР выступал как государство-корпорация. Отсюда, кстати, и плановое хозяйство, которое присуще всем корпорациям, которые стремятся уменьшить объем внутренней конкуренции в силу его неэффективности.

Возможно, если бы социализм победил в мировом масштабе (как это изначально планировал К.Маркс), то можно было бы сменить модель развития, но в условиях жесткой конкуренции с капиталистическим окружением это оказалось явно невозможно. В любом случае, экономические эксперименты на ранней стадии Советской власти быстро показали, что их продолжение просто закроет весь советский проект в связи с невозможностью сопротивляться внешней агрессии. Но, еще раз повторю, для К.Маркса, в середине XIX века, эти соображения были еще абстракцией.

В любом случае, сделав главный вывод о конечности капитализма, Маркс поднял следующий вопрос: а что будет после него? И для ответа на этот вопрос он начал титаническую работу по созданию «сквозной» истории человечества от Адама до наших дней, включающую в себя не только экономику, но и историю, социологию и другие общественные науки. При этом, разумеется, ключевым фактором было то, что все это была написано единым философским языком, что и позволяло сделать эту теорию по настоящему системной, то есть взаимосвязанной по всем основным направлениям.

Вчерне эта работа была сделана к концу XIX века (она была очень четко описана в работе Ленина «Три источника и три составные части марксизма», которая была написана в 1913 году) и в качестве главного показателя, определяющего близость системы к предстоящему краху капитализма был выбран уровень обобществления производства. Мы не будем сейчас критиковать этот подход (с нашей точки зрения главным является, как это следует из А.Смита и нашей теории, уровень глобализации рынков), поскольку сегодняшние наши знания и обстоятельства сильно отличаются от тех, с которыми работал К.Маркс и его последователи во второй половине XIX века, да и с точки зрения цели настоящей работы это не очень принципиально.

Важно то, что идея о «конце капитализма» является краеугольным камнем всей теории марксизма и, соответственно, той его части, которая называется «марксистская политэкономия». Отмечу, что привлекательность всей концепции К.Маркса (заключавшейся, скорее всего, именно в системности и едином описании всех общественных наук) создала ситуацию, при которой вся политэкономия А.Смита прибрела ярко выраженный марксистский оттенок. Разумеется, свою роль сыграло и то, что подход К.Маркса естественным образом вытекал из более раннего политэкономического дискурса, в частности, из тезиса об остановке углубления РТ в рамках замкнутой экономической системы. Иными словами, работы самого К.Маркса и его последователей были логически неотчуждаемы от всей логики развития политэкономии.

Разумеется, самим капиталистам такая концепция понравится никак не могла, в связи с чем с конца XIX века было профинансировано создание альтернативной марксизму системы общественных наук. Она включала в себя и альтернативные версии истории (которая, много раз менялась, например, в части истории II Мировой войны переписывалась только за последние десятилетия несколько раз, начав с борьбы союзников против фашистского блока и закончив борьбой «свободного» мира против «тоталитарных диктаторов» Гитлера и Сталина), и альтернативную социологию (начало которой положил Вебер) и многое другое. Но главное - это было создание альтернативной политэкономии (уже на тот момент практически марксисткой) экономической науки.

Отметим, что повторить работу К.Маркса и его последователей не удалось - системной общественной теории, альтернативной марксизму, создать так и не удалось, отдельные ее элементы никак в рамки единого целого не укладываются. Это хорошо видно и по тому, как переписывается история, и по тому, как меняются социологические приоритеты в рамках уже единого, либерально-капиталистического «мэйнстрима» (см. например, базовые статьи Ф.Фукуямы) и так далее. Но в экономической науке эти противоречия проявились наиболее ярко.

Поскольку упомянутая новая экономическая «наука» создавалась именно как идеологическая альтернатива политэкономии, она должна была не просто максимально нивелировать тезис о конце капитализма, но и позволить вообще убрать его из более широкого общественного дискурса, что позволяет нам более или менее описать ее базовые параметры. Если в политэкономии тезис о «конце капитализма» естественным образом вытекает из логической цепочки «углубление РТ - увеличение рисков - расширение рынков - единые глобальные рынки - остановка развития», то в альтернативной науке (которая получила название «economics», или, в русском написании, «экономиксизм», как мы и будем ее называть) эта цепочка должна была исчезнуть. И конец капитализма возникать в экономиксизме естественным образом не должен был, в реальности этот тезис вообще табуировали.

Поскольку спорить не только с К.Марксом, но и с А.Смитом сложно (а экономиксизм его основателями выводится как раз из А.Смита, точнее, из части А.Смита), то нужно было что-то сделать с первым звеном этой цепочки. И РТ решили вывести из одного из основных, каковым оно было со времен А.Серра, в глубоко второстепенное понятие. А для этого перевернули построение науки с ног на голову: если политэкономия строится от макроэкономики (то есть общеэкономических закономерностей, к которым относится и углубление РТ, и масштаб рынков, и объем совокупного спроса) к микро (то есть поведению отдельного человека и фирмы), то в экономиксизме все наоборот. То есть спецификой экономиксизма является попытка из микроэкономики вывести глобальные макроэкономические закономерности.

Понятно, что при таком подходе проблема конца капитализма практически исчезает (а вне экономического контекста исчезает и реально), а на первое место выходит конкуренция. Конкретная фирма и конкретный потребитель могут вполне себе процветать и без общего развития экономической системы, их поведение можно и нужно изучать. Но вот построить на такой основе общие закономерности проблематично.

На самом деле все еще хуже. Сегодня, даже при всех наших вычислительных мощностях и развитии квантовой химии не удается с помощью компьютерного моделирования взаимодействия молекул одноатомного равновесного идеального газа (например, аргона или неона) вычислить его макропоказатели, например, давление или температуру. Поскольку автор настоящей работы по базовому образованию является математиком и специалистом по теории динамических систем, а во второй половине 80-х годов занимался вопросом обоснования численных экспериментов динамического типа («т.н. «молекулярной динамики»), то млжет и объяснить, почему, но это не имеет отношения к теме настоящей статьи. Главное, что - не получается. А экономика, в некоторой интерпретации, это неравновесное взаимодействие миллиардов различного типа молекул (в том числе довольно сложных) в сосуде крайне сложной конфигурации. Понятное дело, что к этой задаче современная наука даже близко не может пока подступиться.

Да и делать это опасно. Ну представим себе, что это получится! Что мы тогда получим? Тот же самый конец капитализма? Но о нем говорить вслух в рамках капиталистической системы общественных отношений запрещено. Есть же уже теоремы, которые показывают, что в рамках конкуренции невозможно добиться устойчивого развития - и что, их кто-то принимает всерьез? В конце концов, традиционный метод получения приемлемого результата в науке - это такое неоднократное изменение условий задачи, при котором она начнет давать необходимый результат. Правда, сама задача при этом как раз и перестает отражать реальность.

Но вернемся к сопоставлению экономиксизма и политэкономии. Последняя имеет четкий и понятный механизм развития, который определяет условия существования и людей, и фирм. А вот как можно в рамках понимания правильного поведения фирмы предсказать то, насколько изменится общая конъюнктура рынка? Ведь общие условия (например, конфигурация сосуда из примера с газом) никак от поведения фирмы не зависят, а значит, изучая фирму невозможно понять, как этот самый сосуд будет меняться! В общем, проблемы.

Причем преодолеть эту проблему невозможно, поскольку попытки вывести на первые позиции макроэкономику в рамках экономиксизма невозможно - немедленно вылезет логика А.Смита и конец капитализма. Значит, нужно продолжать бессмысленные попытки объяснить необъяснимое - что мы сегодня и наблюдаем. И все попытки попенять экономиксистам (а «мэйнстримовскую» экономическую теорию представляют собой только экономиксисты), что они не могут объяснить происходящие кризисные процессы бессмысленны - табу на «конец капитализма» для них сильнее. В том числе и потому, что лежит в основе экономического языка этой «науки» (кавычки здесь представляются вполне уместными).

А с точки зрения политэкономии (точнее, «неокономики», которая, фактически, является развитием одного из направлений этой науки) сегодняшний кризис резко выделяется в череде всех предыдущих. Тут можно даже не разбираться, чем отличаются обычные циклические кризисы от кризисов падения эффективности капитала (когда, как мы уже отмечали выше, расширяющиеся системы разделения труда сталкиваются с теми или иными ограничениями), можно отметить только одно: дальнейшее расширение рынков просто невозможно, они сегодня носят абсолютно глобальный характер. И это значит, что та логика, которая для А.Смита и К.Маркса была понятной, но достаточно абстрактной, стала предельно конкретной.

4. Кризисное развитие экономики.

Дальнейшее развитие противостояния между двумя альтернативными экономическими науками будет зависеть от того, как будет развиваться экономическая ситуация. Анализ этих возможностей, опять-таки, не является предметом настоящей статьи, можно отметить только два принципиальных момента. Первый из них - это следствие постоянного эмиссионного стимулирования спроса, осуществляемое ФРС США с 1981 года. Оно привело к тому, что сегодня спрос домохозяйств в США серьезно больше, чем их реально располагаемые доходы, где-то примерно на 20-25%. Это колоссальная величина, много больше, чем была в конце 20-х годов прошлого века, когда разница не превышала 10-15%. Но тогда, в пике «Великой» (точнее, второй «великой» депрессии, первая была после кризиса 1907-08 годов) депрессии в западной Европе безработица достигала 40% от всего работоспособного населения! Сколько будет сейчас?

Масштаб кризиса можно проиллюстрировать и другими показателями. Например, сегодня реально располагаемые доходы домохозяйств в США находятся на уровне 1962-63 года (с учетом реальной инфляции). Соответственно, по мере движения экономики к реально равновесному состоянию между расходами домохозяйств и их реально располагаемыми доходами (при которых расходы упадут для домохозяйств США примерно на 50%, а доходы - процентов на 25) уровень жизни должен будет упасть до ситуации, примерно конца 30-х годов.

А можно еще и так. На момент начала «острой» стадии кризиса, осенью 2008 года, американские домохозяйства платили в качестве процентных платежей по ранее сделанным долгам в среднем около 14% реально располагаемых доходов. Сегодня эти суммы титаническими усилиями опустили до, примерно, 10.5%. Но если, как нам говорят руководители ФРС, учетная ставка поднимется с нынешнего 0% до 2-2.5%, то резко вырастут и процентные платежи домохозяйств (как минимум, в полтора-два раза с нынешних размеров). И повторение долгового кризиса будет практически неизбежно.

В любом случае, объективная оценка ситуации, которая, напомню в рамках экономиксизма невозможна, поскольку базовые механизмы, описывающие современный кризис, табуированы на уровне оснований этой науки, говорит о том, что есть два основных варианта развития событий. Первый - при котором спрос и реально располагаемые доходы граждан придут к равновесному состоянию, то есть будет осуществлен сценарий катастрофического падения мировой экономики (особенно, экономик развитых стран, в которых стимулирование спроса осуществлялось максимально активно).

Второй - будет найден новый вариант стимулирования спроса, не основанный на эмиссии доллара США. Пока виден только один вариант - это эмиссия некоторых региональных валют (евро, юань, возможно еще пока гипотетических валют Латиноамериканского экономического союза или ЕАЭС), однако не исключено, что есть и другие. В этом случае спад будет не таким сильным - но неминуема серьезная перестройка структуры мировой торговли и системы управления (то есть разрушение Бреттон-Вудской системы, в том числе приоритета МВФ в части экономической стратегии и разрушение ВТО). В частности, появление региональных систем разделения труда (как в первой половине ХХ века), которые мы в нашей книге 2003 года («Закат империи доллара и конец «Pax Americana») назвали «валютными зонами».

Второй момент - это необходимость поиска новых моделей развития экономики. Все кризисы падения эффективности капитала были очень длинными и выход из них, в общем, был осуществлен не за счет эндогенных, а за счет экзогенных факторов. Но модель развития осталась та же. Если произойдет распад мира на валютные зоны, то уровень разделения труда в них должен вернуться к показателям 30-х годов (хотя как это будет выглядеть в современных условиях совершенно непонятно) и появится возможность повторить историю ХХ века. Но этого очень бы не хотелось, поскольку нужно будет «переигрывать» и мировые войны. Значит, вопрос стоит о том, можно ли изменить модель, парадигму развития, заменить чем-то углубление разделения труда. То есть, фактически, найти замену научно-техническому прогрессу.

Все перечисленные варианты, хотя они и не дают полной картины происходящего (например, валютных зон, на которые распадется пока единая система разделения труда, может оказаться пять-шесть, может - две, а может - и одна), в общем, описывают процессы, которые неизбежно будут происходить в ближайшие десятилетия. И тем самым, можно четко сформулировать ту проблематику, которой должна заниматься экономическая наука, если она хочет, чтобы у общества сохранился к ней хотя бы минимальный интерес.

5. Предмет экономической науки на современном этапе.

С точки зрения всего вышесказанного - базовый вопрос, реальный предмет современной экономической науки - это разработка новых концепций экономического развития. Нам лично кажется, что альтернативой научно-техническому прогрессу должен стать прогресс социальный, но это просто ощущения, не подкрепленные никакими аргументами. А без решения этой задачи, в лучшем случае мы получим повторение ХХ века (как уже отмечалось, вместе с мировыми войнами), а в худшем - постоянную деградацию, возможно - до родо-племенного строя.

Второй вопрос, сильно менее фундаментальный, но ничуть не менее важный с практической точки зрения - это как остановить процессы технологической деградации в условиях падения уровня РТ. Ведь никто не гарантировал, что «свалившись» в ситуацию 30-х годов ХХ века, экономическая система, в которой нет необходимых компонентов (например, массового слоя пролетариата, технологических и энергетических технологий прошлого века и так далее), не продолжит свою деградацию. И здесь нужны очень серьезные исследования, как чисто экономические, так и социологические, причем не абстрактные, а имеющие абсолютно конкретные прикладные выходы.

В частности, есть очень простой вопрос, связанный с жизнью конкретного человека. Если он опускается по доходам до уровня 30-х годов, то и структура спроса должна быть близка к этому периоду. Но как тогда быть с колоссальной инфраструктурой образования и медицины, страховой системой и другой социальной инфраструктурой, которая выросла за прошедшие десятилетия? Или ее нужно сохранять, но тогда не очень понятно, кто и как будет ее оплачивать. Или ее нужно заменять, но тогда опять непонятно, на что.

Соответствующие исследования не проводились, а они будут остро нужны уже в ближайшее время, поскольку в противном случае нас неминуемо ждет обвальное и необратимое обрушение этих институтов, вместе с проблемами работающих в них сегодня людей. Теоретически, мы видим, как происходит деградация индустриальных социальных институтов на примере России, однако и здесь нет более или менее толковых исследований о том, как с ними можно работать в условиях серьезного падения ВВП страны и уровня жизни населения.

Третий вопрос, тоже абсолютно практический, состоит в том, как должны быть организованы те самые «валютные зоны», о которых говорили выше. Как должны быть устроены их валютные системы, как они должны взаимодействовать, как выстраивать региональные системы разделения труда (в начале ХХ века они выстраивались, в общем, достаточно стихийно, за исключением случая индустриализации в СССР), чем стимулировать спрос. Напомню, что если этого не делать, то масштаб спада будет не просто очень велик, нет никакой уверенности, что его вообще удастся остановить.

Разумеется, можно найти много других конкретных вопросов, которые необходимо будет решать экономической науке. Однако уже сказанное говорит о том, что ее предмет, по сравнению с тем, который существовал в последние десятилетия, должен очень сильно, чтобы не сказать принципиально измениться. Настолько, что уже сегодня можно говорить о том, что, через сто лет после появления альтернативной пары «политэкономия - экономиксизм» нужно переходить к их синтезу и созданию на их основе совершенно новой экономической науки.

6. Заключение

Есть два главных вывода из сказанного выше. Первый состоит в том, что вся экономическая наука ХХ века развивалась в рамках противостояния двух идеологических «платформ»: марксистской политэкономии и антимарксистского экономиксизма. Разумеется, были и другие теории и научные школы, например, «австрийская», однако и они ложились в рамки этого идейного противостояния. Развитие кризиса показало, что ни та, ни другая школа, не в состоянии предъявить четких и внятных причин и механизмов происходящего в настоящий момент экономического кризиса, причем главным образом, по идеологическим причинам.

«Неокономика», построенная на изучении РТ как главного механизма развития, возникла в рамках политэкономии и, возможно, могла бы быть построена еще в 30-е годы прошлого века. Однако политические разногласия Розы Люксембург, которая была главным теоретиком этого направления, с Лениным, привели к тому, что и в СССР соответствующее направление было табуировано и вновь возникло только в начале 90-х. Что и позволило создать модель, описывающую протекание современного кризиса.

Однако эта модель описывает именно главный механизм развития капитализма, что делает ее совершенно бесполезной для описания посткризисных реалий. Она показывает, что механизм развития, построенный на РТ достиг своего предела, она позволяет оценить масштаб предстоящего кризиса и эффективность тех или иных мер, направленных на его замедление, но она ничего не может сказать о механизмах посткризисного развития, поскольку эта задача выходит за рамки теории. И таким образом, проблема, поставленная еще Марксом, которую, усилиями капитализма удалось практически полностью «закрыть» к рубежу ХХ века, вновь встала перед человечеством в полный рост. Что будет после конца капитализма?

Второй вывод из сказанного выше состоит в том, что в условиях кризиса у человечества есть вполне конкретные и весьма практические вопросы, ответы на которые, теоретически, должны быть найдены именно в рамках экономической науки. Однако эти вопросы сегодня табуированы в рамках «мэйнстримовской» экономической теории и полностью отсутствуют в рамках политэкономии, которая уже давно никак не связана с практической хозяйственной деятельностью. Это означает, что, возможно, кризис пойдет по одному из самых «жестких» сценариев, более того, совершенно не очевидно, что его вообще удастся легко и быстро остановить.

У нас нет иллюзий, что просто постановкой вопроса ситуацию удастся исправить. Миром управляют не ученые, а элиты, для которых главным вопросом является сохранение своей власти - и если для этого нужно продолжение кризиса, они его будут продолжать. Но по мере его развития ситуация может измениться (и даже более того, скорее всего изменится), и в этом случае вопросы, рассмотренные в этой статье, с большой вероятностью станут актуальными.