partagenocce (partagenocce) wrote,
partagenocce
partagenocce

Военный дневник Великого Князя Андрея Владимировича Романова

Оригинал взят у vbulahtin в Военный дневник Великого Князя Андрея Владимировича Романова
Приведены избранные цитаты из книги "Военный дневник Великого Князя Андрея Владимировича Романова". Выдержки набирались из печатного экземпляра книги. В сети можно почитать тут, хотя этот вариант представляется неполным.

«Не может не обращать на себя внимания поведение великой княгини Марии Павловны накануне Февральской революции. В середине февраля 1917 г. она уехала из Петрограда на Северный Кавказ, заявив одному из провожавших ее генералов, что вернется, когда «все здесь будет закончено». Ее слова свидетельствуют о том, что она знала о существовании заговора среди высших военных деятелей и руководителей Государственной думы, имевшего целью вызвать беспорядки и заставить императора Николая II отречься от престола. Еще раньше Марии Павловны, 18 января 1917 г., уехал в Кисловодск на лечение ее младший сын Андрей, который предполагал к 1 марта вернуться на фронт. Почти одновременно с этим по указанию императора великий князь Кирилл Владимирович был отправлен с военной инспекцией на Мурман и в Архангельск. По этому поводу Андрей Владимирович сделал надлежащий вывод в своей дневниковой записи: «Кирилл получил от Ники телеграмму, в которой пишет, что давно хотел послать его на Мурман благодарить моряков от его имени за службу. Таким образом, и он удален из Петрограда, правда, временно и с почетом, но все же удален». Со своей стороны отметим, что Кирилл Владимирович вернулся в столицу незадолго до революции. В подобную же «командировку» на Кавказ был послан и великий князь Борис Владимирович.

Появление Кирилла Владимировича во главе Гвардейского экипажа в Государственной думе 1 марта 1917 г., т. е. еще до отречения от трона Николая II, вызывает различные суждения историков. Возможно, что в связи с поступком Кирилла великий князь Михаил Александрович 3 марта 1917 г. не отрекся от трона в пользу следующего претендента на династической лестнице рода Романовых, а отложил решение этого вопроса (под давлением министров Временного правительства) до созыва Учредительного собрания. Заметим, что император Николай II не имел права отрекаться от трона ни за себя, ни за цесаревича Алексея. Многие видели в отречении Николая II только вынужденный ход, чтобы «спутать карты заговорщиков» и затем при первой возможности вернуть себе трон, объявив все произошедшее не соответствующим основным законам Российской империи. Однако фактически, на самом деле произошло не вынужденное отречение, а низложение монарха.

Известно, что великий князь Борис Владимирович оказался под домашним арестом за то, что «медлил с признанием нового строя». По указанию новых властей, с 14 марта Андрей Владимирович и Мария Павловна также подверглись в Кисловодске домашнему аресту, который официально был снят А.Ф. Керенским только 6 июня 1917 г. Последовали и другие акции Временного правительства, направленные против представителей Дома Романовых. После государственного переворота, уже 3 апреля 1917 г., в числе других членов императорской фамилии великий князь Андрей Владимирович был уволен от службы «по прошению» с правом ношения мундира.»

...

«Нынешний приезд Государя в Ставку совершенно атрофировал штаб верховного главнокомандования. В первый приезд Государь осыпал штаб милостями. Ну, вот и к этому приезду они приготовились, и действительно их снова покрыли милостями. Но милость милостью, а дело делом. Но вот со дня приезда Государя в Ставку, 22 октября, все застыло. Никаких указаний больше не дают, и сыплют телеграмму за телеграммой о наградах, о представлении к наградам, а о войне как будто и забыли. Все это очень грустно, ибо в результате - лишние жертвы.

Когда Государь был у нас в Седлецах, 26 октября в 8 ч. веч[ера], то из разговоров за столом и затем частной беседы Рузского с Государем было видно, что он вовсе не в курсе дела. Много его удивляло, многое интересовало. Рузский представил ему карту с боевым расписанием. Когда Рузский уходил, Государь вернул ему карту, на что Рузский сказал: «Ваше Величество, не угодно ли сохранить эту карту!» Государь спросил: «А можно ли?» Это мелочь, конечно, но характерно то, что он три дня был в Ставке и там ему общего плана войны не указали (да был ли он, вот еще вопрос?). А боевого расписания и подавно ему не дали, а то не обрадовался бы он так, когда Рузский ему отдал карту. Что Государю говорили в Ставке - думается, что ничего. Да и не ему одному ничего не говорят, но и верховному главнокомандующему тоже.

Государь, как всегда, был бесконечно ласков со всеми, как всегда, все очарованы им, но его полное незнание обстановки войны глубоко всех смутило. Два, три вопроса, заданных за столом генералу Рузскому и Орановскому, ясно на это указывало. Все были глубоко убеждены, что Государь все знает, и разочарование было тяжелое, и невольно всякий задавал себе вопрос, как могли в Ставке его так плохо ориентировать. Конечно, все ж знают, что сам верховный главнокомандующий ничего не знает, и при этих условиях что мог он сказать Государю - ровно ничего. Кто во всем этом виноват, вряд ли когда-либо узнаем, но, по общему мнению, виноват (Черный) Данилов. Общую характеристику его деятельности я дал уже выше. Из расспросов разных лиц видно, что у Данилова одно стремление - всю войну вести единолично. Никого не спрашивать, ни с кем не советоваться, и всю славу и доблесть наших войск свести к своим стратегическим талантам. Ох уж эти кабинетные стратеги!»

...

«За обедом Г. Скалон (Кут) передал мне со слов подъесаула Янова (1-го Читинского полка), что, проезжая на локомотиве с 2 на 3 декабря между станциями Радом - Скаржинск с корнетом Скосырским (лейб-гвардии Гродненского гусарского полка) и капитаном Усачевым (1-го пехотного батальона), машинист им жаловался, что начальник Привислинской железной дороги генерал-майор Гескет делает все возможное, чтоб задерживать движение эшелонов. С этой целью поезда простаивают по несколько часов на полустанках, а в Люблине при постройке перекидного моста рабочим материалом завалено несколько путей, мешающих движению. Кроме того, сократив доход машинистов с 90 р. в месяц на 40, он будто желает вызвать этим с их стороны забастовку, которую они не сделают ввиду войны и общего патриотического духа, но после войны такая забастовка возможна, ибо действия генерал-майора Гескета нетерпимы и явно вредят военным действиям. Названные выше три офицера желали бы, чтоб их выслушали, и готовы подтвердить свои показания.»

...

«Из мелочей можно отметить, наблюдающееся за последнее время распространение брошюр и воззваний к полякам и немцам против России. Было много случаев ловли шпионов в Варшаве. Особенно подозрительные люди были замечены в гостинице «Аполло» и в доме № 18 по Краковскому предместью. Установлено наблюдение. Вообще шпионство сильно развито. Много хлопот задает «Бристоль». Там все подслушивают разговоры, и было много случаев, что именно из «Бристоля» выносились сведения весьма секретного характера. Хотели даже закрыть ресторан в «Бристоле», но этому воспротивился начальник штаба Орановский.»

...

«Сегодня у мама пил чай министр иностранных дел С.Д. Сазонов. Я там не был, но Борис говорил, что, по его словам, польский вопрос почти окончательно установлен. Решено дать им полную свободу вероисповедания, право в школах преподавать на польском языке кроме главных предметов (истории, географии, русского языка и религии православной), полное самоуправление, все должности замещаются поляками - русские тоже, но при условии знания польского языка, и наоборот, поляк может служить в России, но должен знать русский язык. Судьи - поляки. Границы немного расширим, но не русскими землями, а новыми, завоеванными. Открытым остался вопрос об общем Сейме. Местные и губернские в принципе приняты, но еще не общий на всю Польшу.

В общем, им дают почти полную свободу - и не спрашивают у нас, что, вероятно, они в скором будущем отделятся от нас. Туда им и дорога!

Я не вполне согласен с этим мнением. Столько крови пролили за эту войну и все на польских землях, и так халатно смотреть на будущее. Ежели так, то не стоило и воевать в Польше. Отдать Дарданеллы и Босфор. Раз отвоевали, да еще прибавили кое-что, то не для того, чтоб отдавать или создавать рядом новую независимую страну, да еще с перспективой, что она отделится в скором будущем.»

...

«Государь был на Кавказе. Я лично уже слышал от Государя (ему Воронцов докладывал, что наступление турок нельзя ожидать раньше февраля - марта, когда снега стают. Потом Государь был в Сарыкамыше и только успел доехать обратно до Ставки, как была получена телеграмма, что Сарыкамыш уже окружен турками). Как теперь оказалось, именно в то время, когда Государю докладывали, что турки будут наступать не раньше февраля - марта, два их корпуса уже обходили нас справа, а в то время, когда Государь был в Сарыкамыше, авангард турок показался уже на горах, и курды, по сведениям пленных, даже хотели обстрелять царский поезд, но никак не ожидали, что он так скромно выглядит. Через два дня после отъезда Государя Сарыкамыш был занят. Из этого видно, в какой опасности Государь был благодаря беспечности и халатности штаба кавказского наместника.

Самое же дело под Сарыкамышем произошло следующим образом. Город этот лежит на единственной железной дороге в тылу нашей армии, и с его захватом тыл был окончательно отрезан. Когда еще только обозначилось наступление турок, в армию (там всего было 1 3/4 корпуса) были посланы Мышлаевский и Юденич. Они ехали на моторе. Но уже Сарыкамыш был обложен со всех сторон, и проехать нельзя было. Мышлаевский повернул мотор и поехал прямо в Тифлис, заявив, что смертельно заболел, и слег там в постель. Юденич же как-то прорвался мимо Сарыкамыша, добрался до армии и, как уже известно, разбил турок наголову. Узнав о блестящей победе, Мышлаевский выздоровел и требует себе Георгиевский орден.

В это же время дежурный генерал штаба наместника генерал Веселовзоров послал всем министрам и многим другим лицам телеграммы с извещением, что турки под стенами Тифлиса, что Кавказ будет завоеван турками, положение безнадежное и что необходимо прислать немедленно два корпуса. Верховный главнокомандующий, когда узнал об этом, потребовал увольнения генерала Веселовзорова, но граф Воронцов умолял верховного главнокомандующего его оставить как единственного его помощника и без него он ничего не сможет. Как оказалось, генерал Веселовзоров - личный друг графини, и это она пустила за его подписью эти телеграммы и она же опять именем графа Воронцова упросила его не убирать.»

...

«Вот с Ренненкампфом был инцидент. Был я в Волковыске и привозит мне генерал Янов, начальник интендантско-хозяственной части 1-й армии, контракт, заключенный Ренненкампфом с двумя жидами. Контракт этот хуже нежели, чем было в 1877 г. и знаменитой компании Гегер-Горвице [и Когана]. Условия были хищнические. Цены на овес 2 р. 99 к. вместо 80 к. и т.д. К счастью, контракт еще не вошел в силу, т. к. поставок не было. Я немедленно на автомобиле полетел в Белосток к генералу Жилинскому, который спал, велел его разбудить и доложить, что требуется немедленная отмена этого контракта. Он был крайне недоволен, что его разбудили, но все же приказал контракт уничтожить. Я это и телеграфировал Ренненкампфу. Он пришел в ярость, что все это было сделано за его спиной, и разогнал весь свой штаб. Говорят, что главное, что его обозлило, это то, что он получил уже от жидов аванс и теперь все рухнуло. Как жиды не старались доказать, что контракт вошел в силу, но этого не было. Но будь хоть самая малая крупинка поставлена, контракт был бы действительный, и казна понесла бы огромные убытки. Теперь этот документ у генерала-адъютанта Баранова».

...

«Граф Ад. Замойский, состоящий ныне ординарцем у верховного главнокомандующего, известен был тем, что ругательски ругал черного Данилова. Теперь же вдруг он стал его превозносить. Напившись однажды в охотничьем клубе, он поведал, почему стал его хвалить. По мнению графа Ад. Замойского, после войны, безусловно, будет революция, которая отберет все земли у помещиков. Во главе этого аграрного движения станет Данилов-черный, а потому и надо быть с ним в хороших отношениях: авось он земли не отберет.»

...

«Вопрос, который я хочу затронуть сейчас, касается продовольствия армии.

Все питание мы получаем из России. Организацию сбора продуктов, необходимых для пропитания миллионной армии, взяли на себя министры. Теперь настал момент, когда количество подаваемых в армию продуктов меньше потребности. На неоднократные требования, настойчивые указания, что это ведет к кризису, министерства отвечают весьма просто: сократите потребление. Пусть лошадь кушает не 20 ф. овса, а 10 и вместо 15 ф. сена 5, или и вовсе может не кушать. То же и с мясом.

Я много говорил по этому вопросу с начальником снабжения нашего фронта. Он был в Ставке на совещании с министрами и вынес убеждение, что они «перестали уже воевать». Они стоят на той точке зрения, что страна уже дала все, и дальнейшее нажатие на выборку из страны повлечет народное волнение. А это нежелательно. Им было указано, что на первом месте теперь стоит война, а войско без питания воевать не может. Но им, по-видимому, дела мало до армии - лишь бы сохранить внутреннее спокойствие.

Дело в том, что реквизиция действительно вызвала много толков, но это произошло, главным образом, от того, что вся тягость этой реквизиции падала на неимущий класс.

Например, с мясом. От реквизиции освобожден скот: племенной, производители, метисный и занесенный в список союзов. Естественно, что крестьянский скот ни под одну из этих категорий не подходит. У него отбирают последнюю корову, а у богатых ничего не трогают.

С фуражом иная картина. Много зерна хранится в таких местах, о которых правительство не знает. Спекуляторы, искусственно задерживая его у себя, поднимают рыночную цену и пользуются этим для наживы. При правильной регистрации всех продуктов в России это зло возможно было бы избежать. Пока факт остается фактом. Наш фронт почти не получает овса и сена. Что будет?

...

«...оправдывался по поводу Лодзинской операции. - Эта военная операция обнаружила крайнюю бесталанность русского командования и, прежде всего, командующего 1-й армией генерала П.К. Ренненкампфа. Совершенное непонимание им боевой обстановки привело к тому, что армия А. Макензена, будучи окружена превосходящими силами русских и, по собственным признаниям немцев, находившаяся в критическом положении, смогла дважды выйти из окружившего ее русского «железного кольца», уводя всех своих раненных и артиллерию.»

...

«Как наша дипломатия виновна в балканском вопросе! Не сделай она в 1912 г. роковых ошибок, и Румыния, и Болгария, и Греция выступили бы заодно с нами. Наши дипломаты умудрились всех перессорить, всякому нанести национальную обиду. Сперва отогнали сербов от Скутари под угрозой посылки даже русского судна. Идея посылки Андреевского флага в помощь Албании, т.е. Австрии, против сербов, сама по себе чудовищна. Затем, когда болгары хотели взять Константинополь, опять наша дипломатия вмешалась и не пустила их туда. Ведь как Скутари, так и Константинополь были естественными выходами для славянства к морю - их историческое стремление. И на пути к этому их главным врагом являлся не кто иной, как именно Россия, в угоду Австрии. Этого, конечно, славяне не простят России. Не напади Австрия на Сербию и Черногорию, трудно сказать, пришли бы они на помощь или нет. Возможно, что они поступили так же, как и Болгария. Теперь все клеймят Болгарию, и все же главный виновник - наша дипломатия. Но этого мало кто знает. Я лично надеюсь, что Болгария в конце концов выступит. Лучше поздно, нежели никогда.»

...

«По сегодняшним сообщением с Южного фронта, вчера австрийцы вошли в город Перемышль, но были выбиты азовским полком. Вчера на фронте у Жирардова от удушливых газов, выбыло из строя около 8000 человек, причем доктора полагают, что, слава Богу, если погибнет не более 25 %, а то, пожалуй, и больше. Теперь возникает вопрос, не начать ли и нам применять такие же газы. Уже есть соответствующие изобретения.» (19 мая 1915)

...

«Великий князь Александр Михайлович в своих воспоминаниях отмечал главную причину отступления Русской армии: «Наши наиболее боеспособные части, и недостаточный запас снабжения были целиком израсходованы в легкомысленном наступлении 1914 - 1915 гг., девизом которого было: «Спасай союзников!». Для того, чтобы парировать знаменитое наступление Макензена в Карпатах в мае 1915 года, у нас уже не было сил. Официальные данные говорили, что противник выпускает сто шрапнельных зарядов на наш один. В действительности эта разница была еще более велика: наши офицеры оценивали это соотношение 300 : 1. Наступил момент, когда наша артиллерия смолкла, и бородатые ополченцы предстали перед армией Макензена, вооруженные винтовками модели 1878 года с приказом «не тратить патронов понапрасну» и «забирать патроны у раненых и убитых»...»

...

«Насколько некоторые вопросы мало обдуманы, может послужить следующий пример. 18 июля объявлена мобилизация. 21 июля я телеграфировал главному интенданту, что необходимо заготовить для армии на зиму теплые вещи. В двадцатых числах октября я получил, наконец, ответ, что теплые вещи полагаются только сибирским войскам.»

...

«У мама обедал министр иностранных дел С.Д. Сазонов, После обеда вот что он нам рассказал.

«Начальник штаба верховного главнокомандующего генерал Янушкевич позволяет себе совершенно невероятные вещи. При этих условиях вести дела совершенно невозможно. Для примера приведу лишь несколько инцидентов. Когда союзники решили вести операцию на Галлиполийском полуострове, то они просили и нас принять участие в этой экспедиции. Это являлось не только помощь им, но и имело значение в случае взятия Константинополя, где мы должны воспользоваться наибольшими результатами. После сношения с штабом верховного, в Одессе был собран корпус генерала Ирманова. Я даже получил от штаба список всего командного состава и передал союзникам, что экспедиционный корпус готов и на днях выступит. Через некоторое время я случайно узнаю, что этот корпус двинут в Галицию. На докладе у Государя я ему передал об этом, и он мне сказал, что сам об этом лишь случайно узнал от в. кн. Георгия Михайловича, которого он назначил шефом одного из пластунских батальонов, входящих в состав этого корпуса. Георгий Михайлович хотел видеть свой батальон в Одессе и телеграфировал туда, но получил ответ, что батальон отбыл с корпусом в Галицию. Вы можете себе представить мое положение в отношении послов союзных держав. Ведь надо принять во внимание, что этот корпус был назначен по повелению Государя, и вдруг его увезли в Галицию, не предупредив Государя. Его Величество мне только ответил, что все войска переданы в распоряжение верховного, и что трудно вмешиваться в его распоряжения.

Второй инцидент произошел еще в марте. Министр финансов Барк получил от Янушкевича телеграмму с указанием, что ему подлежит к 1 января 1916 г. внести в Америку 400 милл. руб. золотом за заказанные шрапнели. С Барком чуть удар не случился. Ведь 400 милл. руб. золотом составляет 1/3 всего нашего золотого фонда. Не спрося никого, они подписали уже контракты. При таком отношении к финансам страны можно вконец разорить казну. Бедный Барк и до сих пор не отошел от этого удара. Потом он еще себе позволил совершенно недопустимый выход в вопросе о нашем активном выступлении в Персии. Его Величество признал необходимым послать еще одну дивизию в Персию, где дела наши идут очень плохо, и лишь карательной экспедицией можно восстановить престиж России и навести порядок в стране, где царит хаос. В ответ на это Янушкевич сообщил, что дивизия послана не будет. Такое отношение к высочайшей воле совершенно не допустимо, но главное это, что при таких условиях невозможно вести политику. Получается, что две власти действуют одновременно, действуют взаимно друг друга исключая.»

...

«Мобилизация в Болгарии вызвала взрыв негодования во всей России. Та Болгария, которую мы спасли от турецкого ига ценой 200 тысяч солдат, за освобождение которой мой отец рисковал своей жизнью, та Болгария, которая всем обязана исключительно великодушию России, взялась за оружие - против нашей союзницы Сербии. Действие неслыханной дерзости, и Фердинанд мог бы, как некогда граф Андраши при Николае I, сказать: «Я удивлю мир неблагодарностью»…

…Sir С. Buchanen (брит. посол в России – прим. bazil) по поводу балканской политики добавил еще одну мелочь, довольно хорошо характеризующую политический облик главных руководителей. Разговор зашел о том, что премьеры в Болгарии далеко не выдающиеся лица и мало проникнуты истинными интересами своей родины. На это Buchanen заметил: «Неудивительно, - мы все их совращали деньгами». Из дальнейшего разговора на эту тему выяснилось, со слов Buchanen’а, что это довольно обычное явление в политике Англии платить политическим деятелям, и он лишь сожалел, что мы не делали то же самое. Результаты, по его мнению, были бы блестящие. На мое замечание, что может быть, и Фердинанду следовало бы дать известную сумму, раз идти таким путем, Buchanen ответил, что это было бы очень хорошо. По его мнению, выходит, что раз человек берет деньги за известные услуги, то и следует платить. Меня лично это мнение посла Великобритании очень [за] интересовало, как один из несомненных способов их достигать результаты верным способом. Человек, взявший раз деньги, уже во власти давшего»

...

«На днях я разговаривал с Алекс. Викт. Осмоловским, который, страдая сердечным пороком, проводил каждый год сезон в Nauheim’e и часто встречался там с покойным С.Ю. Витте. Последний сезон 1914 г. застал его, Осмоловского, как и графа С.Ю. Витте, в Nauheim’e во время начала политических осложнений. По этому поводу граф Витте говорил Осмоловскому, что есть один лишь человек, который мог бы помочь в данное время и распутать сложную политическую обстановку. На естественный вопрос Осмоловского, да кто же этот человек, граф Витте назвал, к его большому удивлению, Гр. Е. Р-а (Распутина – прим. bazil). Осмоловский на это возразил, как может Распутин быть опытным дипломатом, он, человек совершенно неграмотный, ничего не читавший, как может он знать сложную политику и интересы России, и взаимоотношения всех стран между собой. На это граф Витте ответил: «Вы не знаете, какого большого ума этот замечательный человек. Он лучше, нежели кто, знает Россию, ее дух, настроение и исторические стремления. Он знает все каким-то чутьем, но, к сожалению, он теперь удален». Это мнение графа С.Ю. Витте о Р-е меня прямо поразило. Я всегда считал и до сих пор считаю С.Ю. за из ряда вон выдающегося человека, какого в России давно не было. Думаю, что многие того же мнения. Но каким образом С.Ю. мог прийти к такому странному выводу в отношении Р-а, остается пока для меня загадкой. Никогда и никто не говорил об его отношениях к Р-у. Их имена даже заядлые сплетники не могли сопоставить. Знал ли С.Ю. Р-а, не знаю. Вряд ли. Может быть, в будущем эта загадка и разъяснится, пока же решительно ничего не понимаю. Одно знаю, что С.Ю. словами не шутил. Что хотел он этим сказать?»

...

«Правление о-ва «Пулемет», недавно только создавшегося для изготовления ружей, прислало мне для ознакомления целый ворох документов для уяснения целей этого общества. Между прочими документами была копия их письма военному министру от 1 августа с. г. Там сказано следующее:

«К сожалению, ходатайство правления относительно постройки оружейного завода до настоящего времени не получило разрешения... Изложенные обстоятельства позволяют нам заявить, что указания некоторых лиц на кажущееся им бездействие о-ва «Пулемет» не имеют оснований как потому, что оно учреждено лишь в сентябре прошлого года, уже во время войны, так и потому, что все его предложения, касавшиеся изготовления снарядов и различных других предметов военной необходимой потребности, отклонялись Главным артиллерийским управлением. Так, 24 октября 1914 г. правление обратилось к господину помощнику военного министра с предложением о поставке шрапнелей, на каковое ходатайство Главное артиллерийское управление от 2 ноября сообщением за № 58678 уведомило правление, что «надобности в снарядах не встречается». 8 ноября 1914 года таковое же ходатайство было представлено на имя господина военного министра, на что 3 декабря 1914 года за № 66357 Главное артиллерийское управление ответило, что ходатайство общества отклоняется. На предложение правления об изготовлении черных стволов для винтовок и на целый ряд других предложений от 2, 7, 31 марта и 13 апреля 1915 г., касавшихся постройки оружейного завода для изготовления трехлинейных винтовок, последовал ответ от 28 апреля 1915 г. за № 32859: «Главное артиллерийское управление сообщает, что решение вопроса о постройке в России частного оружейного завода отложено на неопределенное время, ввиду чего прошение о предоставлении заказа на винтовки принято к сведению».

Далее правление общества не получило никакого ответа на ряд предложений военному министру: о поставке 400 тыс. ружейных гранат для трехлинейных винтовок, 1 млн. взрывателей различных марок, 500 тыс. штыков к трехлинейным винтовкам, 500 тыс. стволов для винтовок, санитарных повозок, военно-походных кухонь и проч. За все время войны и своей деятельности правление общества лишь в самое последнее время получило заказы Главного военно-технического управления на ножницы японского образца на сумму 275 тыс. руб., и на прицелоскопы, на сумму 42,5 тыс. руб., и только 22 июля с.г. от Главного артиллерийского управления - заказ на бронебойные пули, на сумму 2,25 млн. руб.»

Я привел здесь лишь выдержки, характеризующие отношения Главного артиллерийского управления к вопросам снабжения. Ежели можно признать еще спорным вопрос о постройке частного оружейного завода, то совершенно непонятен ответ Главного артиллерийского управления, что «надобности в снарядах не встречается».

Это писалось 2 ноября 1914 года, т.е. именно в то время, когда из армии посыпались требования на снаряды. Настойчивые телеграммы из Ставки, конечно, были известны всем, кому ведать надлежит, но, по видимому, все это не разбудило главарей нашего артиллерийского управления и они спокойно отвечали, что снарядов не надо. Я в это время, т.е. в ноябре 1914 г., был в штабе Северо-Западного фронта и знал, какой уже недостаток ощущается в снарядах. Из армии сыпались мольбы прислать снарядов, которых не хватает. Об этом из штаба писалось прямо в Петроград. Нам было тогда отвечено, чтобы были поэкономнее. Надо надеяться, что следственная комиссия генерала Петрова разберет все это и вынесет свой справедливый приговор над теми, кто писал, что снарядов не надо, когда армия вопила от недостатка в снарядах.

Кто виновен - безразлично, лишь бы дух косности вышибали из канцелярских генералов и не дали в будущем канцелярской пыли душить свою же армию не хуже удушливых газов германцев.»

...

«У меня был один из крайне левых кадетов. Дай Бог, от правого слышать такую горячую патриотическую речь. Он мне прямо сказал: «Мы немного просим, просим лишь порядочного к нам отношения. Мы все любим Россию, готовы все отдать ей, но относитесь к нам порядочно». Он был глубоко прав. Нельзя пренебрегать общественным мнением. Им страна сильна, им она побеждает. У нас же принято на это говорить или “наплевать”, или “все равно” про общественное мнение. Это большая ошибка. Общественное мнение в России за последние годы окрепло и имеет влияние на дела. Говорят необходимо ввести военную диктатуру. Я понимаю диктатуру, как власть, опирающуюся на армию. Но, когда вся армия на боевой линии, и в России ничего не осталось, на что может опереться власть? Это - фикция. Я понял бы только власть, опирающуюся на общественное мнение. Вот это сила и сила реальная. В Италии правительство год целый подготовляло общественное мнение и так удачно, что объявление войны вылилось как всеобщее желание. В Англии было то же самое перед объявлением войны. Правительство подготовило общественное мнение и лишь потом объявило войну, которая, конечно, и была встречена с большим подъемом и всеобщим одобрением в Англии. А у нас ни во что не ставят общественное мнение. Это может привести к весьма нежелательным результатам. К сожалению, но весьма скоро станет нехорошо. Я получаю из армии, от командующих армиями, такие письма, что просто ужас берет. Я у себя таких вещей не могу говорить, а они пишут»

...

«Хотя от самой Думы, решительно никто не ожидал и не ожидает реальной пользы, но это тот клапан, который дает выход всякому темпераменту. Пусть болтают. Все равно значения мало. Страна не может прислушиваться к таким ничтожным речам ничтожных людей. Ни одной яркой личности среди Думы. Все партийные ораторы, ни одного патриота. Вместо дела - слова и слова ничтожные, лживые, с потугами на эффект, но пустые, бессодержательные и глубоко непатриотичные. Но, несмотря на все это, по-моему, Думу не следовало бы закрывать, как нельзя безнаказанно зашить ж-у человека, в виду ее смрадности. Организмы должны иметь свои выходы, как физиологические, так и государственные.

В истории хорошо известно, что ни один парламент реальной пользы никогда не приносил. Его можно назвать сдерживающим началом от произвола министров, но не более. Говорить, что это есть истинное выражение мнения всего народа - явный абсурд. Кто знаком с выборной техникой и статистикой - тот ясно видит, кто выбирает и кого. Но, повторяю, раз Дума учреждена - она должна существовать и лучше, чтоб она существовала. Когда она закрыта, все ждут от нее «чуда», а когда открыта - никто ничего не ждет. Это психологический закон. Запертый ларец вызывает любопытство - что в нем содержится, но открытый, пустой ларец ровно никого не интересует. Надо бы так мыслить перед тем, чтоб закрывать Думу - и лучше было бы - для всех!»

...

«Из Старой Руссы «Русскому Слову» сообщают:

«В полночь на 3-е марта, в 4 часа 20 минут утра, ваш корреспондент, добравшись на дежурном паровозе из Вишеры на ст. Русса, имел возможность встретить царский поезд и быть свидетелем событий, предшествовавших отречению Николая II.

Поездов было два. Впереди шел свитский поезд «Литер Б» под командой командира железнодорожного полка генерал-майора Цабеля. Поезд шел в полном составе с полуротой железнодорожного полка и 20 человеками сводного полка. Остальная охрана разбежалась.

Сзади следовал поезд «Литер А» Николая II.

Из беседы с окружавшими Царя лицами выяснилось следующее:

В 3 часа ночи под 1-е марта оба поезда, шедшие полным ходом, каждый с двумя большими американскими паровозами, прибыли на ст. Вишера. Царь был вызван царицей из Ставки в Царское Село.

Оказалось, что Царю не была доложена ни одна телеграмма Родзянко. Не были доложены и телеграммы главнокомандующих, за исключением первой, посланной генерал-адъютантом Алексеевым.

Вокруг него не было никого. Были только дряхлый старик граф Фредерикс, знаменитый адмирал Нилов, комендант царского поезда и дворцовый комендант Воейков. Спутники Царя много пили. Адмирал Нилов настойчиво уговаривал Царя пить. Больше всего Воейков и Нилов боялись, чтобы Царь не узнал правды, что происходит и, Царь ничего не знал.

В час ночи под первое марта Цабель, возмущенный, заявил Воейкову, что это недопустимо и что если они не пойдут к Царю и не доложат немедленно обо всем, он сам, устранив их силой, пойдет и скажет все. Воейков сказал, что сделает это.

Сам Царь спал. Он был утомлен. Ему сообщили, что в Петрограде революционеры, студенты и хулиганы взбунтовали молодых солдат, что эти солдаты, отправившиеся к Госуд[арственной] Думе, терроризировали депутатов, что Родзянко под влиянием Чхеидзе и Керенского уступил и что город захвачен чернью и взбунтовавшимися солдатами. Однако, - сказали Царю, - достаточно каких-нибудь четырех хороших розг, чтобы разогнать их.

В Вишере в 2 часа ночи Царь проснулся и вызвал Нилова.

- Скажите, - спросил он, - что же творится в Петрограде?

Нилов отвечал, что там происходит большие беспорядки, но не такие, чтобы нельзя было их подавить в один-два дня.

В это время в вагон вошел Воейков и сказал:

- Сейчас получена телеграмма, что из Могилева идет на ст. Дно поезд с 700 Георгиевскими кавалерами.

Государь! Этих доблестных героев довольно, - сказал Воейков. - Их достаточно, чтобы Ваше Величество, окруженный этой славной свитой, могли явиться в Царское Село. Там Вы станете во главе верных Вашему Величеству войск царскосельского гарнизона и двинетесь в Петроград к Государственной Думе. Взбунтовавшиеся войска вспомнят царскую присягу и сумеют справиться с молодыми солдатами и революционерами.

В этот момент в поезд вошел Цабель.

- Все это, Государь, Вас обманывают, - сказал он Царю. - Вот телеграмма. Смотрите, она помечена: «Петроград. Комендант Николаевского вокзала. Поручик Греков». Вы видите, что тут предписывается задержать на ст. Вишера поезд «лит. А», и затем направить в Петроград, а не в Царское Село.

Государь вскочил.

- Что это? Бунт?! Поручик Греков командует Петроградом!?

Цабель сказал: «Ваше Величество, в Петрограде 60 000 войск во главе с офицерами перешли на сторону Временного правительства. Ваше Величество объявлены низложенным. Родзянко объявил всей России о вступлении в силу нового порядка. Ехать вперед нельзя. На всех железных дорогах распоряжается депутат Бубликов».

В крайнем изумлении, растерянности и гневе Государь воскликнул: Но почему же мне ничего не сказали раньше об этом? Почему говорят только сейчас, когда все кончено?

Но через минуту он с спокойной безнадежностью сказал: «Ну и слава Богу. Я поеду в Ливадию. Если потребует народ, я отрекусь и поеду к себе в Ливадию в сад. Я так люблю цветы».

Цабель развел руками и вышел из вагона.

Воейков, поручив Государя Нилову, вышел из поезда и приказал двинуться вперед.

В это время смазчики попортили паровоз поезда.

Пришлось взять паровоз свитского поезда, на что потребовалось полчаса. Ехавшие с Государем 16 конвойцев вышли и следили, чтобы не попортили второй паровоз.

На рассвете 2-го марта двинулся этот последний царский поезд Николая II от ст. Бологое с целью, во что бы то ни стало прорваться в Царское Село. В первом за тендером вагоне помещался взвод солдат железнодорожного полка и небольшой запас рельсов и шпал на тот случай, если будет испорчен путь. Недалеко от ст. Дно была получена телеграмма, что гарнизон Царского Села тоже перешел на сторону народа, что покинутая войсками императрица просила Родзянко и Гос. Думу оказать защиту семье. Сообщалось так же, что весь гарнизон Петрограда находится во власти Гос. Думы.

Государь задумался, потом сказал:

- Поехать в Москву Мрозовский говорил: «Москва всегда отстоит меня».

Потом пришла новая депеша: «Московский гарнизон целиком на стороне нового правительства. Арестованы все власти, так что в Москве нет иных войск, кроме народных».

Тогда царский поезд стал метаться от Дна до Бологого и обратно, тщетно стараясь прорваться куда-нибудь. Наконец, на станции Дно встретили поезд ген. Иванова, который доложил Государю обо всем происходящем в столицах и сказал: «Революционеры взяли власть. Теперь - единственное спасение ехать в армию».

Одно из присутствовавших лиц из состава свиты Государя утверждает, что в эту минуту Воейков воскликнул: «Теперь остается одно - открыть минский фронт немцам и пусть германские войска придут для усмирения этой сволочи». Нилов, как ни был пьян, возмутился, пусть правит, как знает, его, кстати, любят.

Государь сказал:

- Я подпишу отречение, поеду в армию проститься с солдатами, потом пусть делают, что хотят, никому мешать не стану.

Последний раз корреспондент видел Николая II в 4 часа утра в шагах двадцати от вокзала Руссы. Царь вышел на площадку землисто бледный, в солдатской шинели с защитными полковничьими погонами. Папаха была сдвинута на затылок. Он несколько раз провел рукой по лбу и рассеянным взглядом обвел станционные постройки. Рядом тяжело покачиваясь, стоял совершенно пьяный Нилов, что-то напевал. Постояв недолго Царь вошел обратно в вагон. Поезд тронулся».

...

«Я записал эпизодическую сторону событий, постараюсь теперь определить в каком мы положении теперь, через 8 дней после переворота.

Что всеобщее неудовольствие росло с каждым днем и захватило все слои народа это - факт. Какие элементы послужили этому, и в каком слое, какое имело влияние?



на Афтешоке


Tags: хруст французской булки
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments