partagenocce (partagenocce) wrote,
partagenocce
partagenocce

Для любителей обстоятельного чтения (продолжение)

Оригинал взят у bagaev_alex в Для любителей обстоятельного чтения (продолжение)
Начало читай здесь: http://bagaev-alex.livejournal.com/84718.html





Боги и люди ненавидят трусов

Был ещё, правда, «отец Жозеф»… Но его имя произносилось не иначе как шёпотом:
так велик был страх перед «серым преподобием», другом кардинала Ришелье...

Александр Дюма-отец

Сам пребывая в тени, он стал тем не менее
главным подготовителем Вестфальского мира.

Wikipédia *


* В этой части эпиграфа использована цитата из статьи, посвящённой Франсуа дю Трамбле (François Leclerc du Tremblay, dit le père Joseph). Именно этот монах-капуцин, более известный как отец Жозеф, первый в истории получил прозвище «серый кардинал». И именно в рамках Вестфальского мира оформилась и была впервые юридически закреплена современная концепция национального суверенитета.



ВО ВРЕМЕНА зарождения профсоюзного движения одним из его самых видных идеологов и активных сторонников был Эндрю Карнеги: он много и страстно писал в пользу создания и развития профсоюзов. Кроме того, Карнеги, бывший на рубеже двадцатого века «стальным царём» и одним из самых влиятельных людей своего времени, знаменит тем, что почти всё своё состояние – в то время одно из крупнейших в мире – постепенно, целенаправленно передал во владение своим многочисленным благотворительным организациям и фондам, и особенно публичным библиотекам (практически все его фонды и библиотеки плодотворно работают до сих пор). Благодаря чему у Карнеги была великолепная международная репутация прогрессивного общественного деятеля и даже мыслителя.
А потом случилась знаменитая трагедия в Хоумстеде.
Случилась она потому, что, несмотря на прогрессивные публичные выступления Карнеги, условия, в которых находились рабочие на его собственных предприятиях, считались тогда одними из самых тяжёлых в США. И вот в 1892-м году Карнеги и его главный партнёр Фрик в очередной раз принялись понижать зарплаты своих рабочих, введя заранее драконовские запреты на любые действий профсоюзов на своих заводах. На практике это означало, что любого профсоюзного агитатора при первой же попытке созвать митинг или собрание немедленно увольняли с работы и выгоняли с завода. Тогда-то в Хоумстеде, где располагалось одно из крупнейших сталелитейных предприятий Карнеги и Фрика, началась стихийная массовая забастовка в защиту профсоюза.
Карнеги в это время находился в своей родной Шотландии на торжествах по случаю открытия очередной его публичной библиотеки. За развитием событий он следил и их контролировал, обмениваясь ежедневно многочисленными телеграммами с Фриком, которого «оставил на лавке» (тексты их тогдашних телеграмм сохранились).
В Хоумстед для разгона бастующих они отправили большой отряд «пинкертонов», т.е. сотрудников ЧОПа, у которых при себе было: 300 револьверов и 250 винтовок. В течение двух дней между забарикадировавшимися рабочими и «чоповцами» шёл самый настоящий бой. Кто первым применил оружие, следствие так наверняка и не установило, но первой жертвой стал – местный рабочий. Общие потери составили: двадцать убитых и десятки раненных.
В Европе и в США разразилась буря: возмущению и негодованию не было конца, общественное мнение в едином порыве гневно клеймило Карнеги. Его былые прогрессивные заслуги тут же превратились в восприятии людей в лицемерную ширму, за которой всё это время тщательно скрывалась безжалостная алчность.
Вот один вполне рядовой пример того, что тогда писали о Карнеги в прессе (цитата из статьи, которую вскоре после событий напечатали в газете Saint Louis Post Dispatch):

Три месяца назад Эндрю Карнеги мог позавидовать любой. Сегодня отношение к нему это смесь жалости и презрения. ... Кажется очевидным, что, если бы он обладал хоть какой-то последовательностью, уж не говоря о достойности, характера, то он бы на своих собственных предприятиях в Хоумстеде поощрял бы, а не подавлял организацию профсоюзов трудящихся. Кажется очевидным, что, если бы он обладал хоть каким-то мужеством, уж не говоря о смелости, он бы по крайней мере нашёл в себе силы взять на себя ответственность за то, к чему привела его же непоследовательность. Что вместо этого предпринял Карнеги? Сбежал в Шотландию от греха подальше... Америка вполне обойдётся без г-на Карнеги. Создай он хоть десять тысяч 'Публичных библиотек Карнеги', они всё равно не компенсируют стране прямое и косвенное зло, причинённое забастовками в Хоумстеде. О Фрике можно судить по-разному, но нельзя не признать, что он смелый человек. О Карнеги тоже можно судить по-разному, но нельзя не признать, что он трус. А боги и люди ненавидят трусов.



Сегодня, после потока таких статей в прессе, сказали бы, что это – PR-катастрофа.
Не меньшая, а даже большая PR-катастрофа через несколько лет (в 1902-м) началась у Джона Д. Рокфеллера (о серии разоблачительных статей Иды Тарбелл в McClure’s Magazine уже был разговор в первой повести). Её результатом стало решение суда о принудительном дроблении рокфеллеровской империи на части. Более того, в Конгрессе приняли тексты, которые впоследствии легли в основу знаменитого теперь антитрастовского законодательства — святая святых современного справедливого свободного рынка. А сам Джон Д. Рокфеллер, как и Эндрю Карнеги, в 1907-1908 годах стал объектом безжалостной критики практически во всех газетах и журналах по всей стране. Вскоре он вообще вынужден был отойти от дел и чуть ли не выйти на пенсию; во всяком случае именно как пенсионера он с тех пор и на протяжении ещё трёх десятилетий старательно преподносил себя общественному мнению.
Тогда же общественное мнение в США стало воспринимать социалистическую идею, как враждебную и крайне опасную. Не в последнюю очередь потому, что её активно поддерживал и продвигал человек, который, как оказалось, свои знаменитые «самые-самые» богатства скопил, беззастенчиво попирая все нравственные принципы и нормы.

В РЕЗУЛЬТАТЕ этих и многих других подобных катастроф, отметивших ранний империализм, у политических идей самых богатых людей появился не очень хороший привкус лицемерия, эгоизма, безнравственности в глобальных масштабах.
Причём эти самые богатые люди были всем известны в лицо и по имени. Барона Ротшильда в Лондоне в девятнадцатом веке или Дж.П.Моргана в Нью-Йорке в начале двадцатого века узнал бы, наверное, при встрече на улице любой регулярный читатель газет – столько в них публиковалось злых карикатур и на того, и на другого. Причём они были настоящими самыми богатыми, без оговорки Форбса. Благодаря чему общественное мнение знало тогда их личную генеральную политическую линию – империализм в его первородном голом виде.
В силу такой открытости и ясности понятий, в силу того, что личные поведенческие, профессиональные и политические просчёты, ошибки и злоупотребления лидеров мирового предпринимательства были известны всем, мировой империализм и стал тогда тем, чем стал, в умах обычных людей. Наш Ленин был далеко не единственный борец с мировым империализмом, и к тому же, как свидетельствует История, явно не самый эффективный. Вклад, например, Иды Тарбелл может оказаться со временем более значимым. Антимонопольный принцип свободного предпринимательства, столь обязанный Иде – это наверняка надолго. Ленинские гневные дискурсы, которым никто не обязан ничем – вряд ли (несмотря на всю трагичность их общего контекста).
В этой связи стоит ещё отметить, что ни Иду Тарбелл, ни всех остальных тогдашних оппонентов мирового империализма никто с тех пор и по сей день не пытался записать в конспирологи. И это естественно, потому что Ида Тарбелл и все её современники писали про реальных живых и всем известных людей, про их каждого в отдельности «теорию и практику», подтверждённые доказательствами, взятыми тоже из жизни.*

* Многие разоблачительные очерки Иды Тарбелл, как это ни удивительно звучит сегодня, написаны на основе интервью, которые она брала у самого Джона Рокфеллера и у его ближайших сподвижников.

А сегодня всех, кто пытается разобраться и написать о таких же махинациях и промахах уже современных империалистов, иначе, как «конспирологами» или вовсе «отмороженными реакционерами», не именуют. Что же произошло? Помимо того, что юношеская наивность империалистов в их отношениях с прессой прошла быстро и навсегда? Почему перестали давать интервью и вообще пропали из поля зрения человечества его настоящие самые богатые люди?
Не уверен, что мой ответ вполне корректен с сегодняшней посткоммунистической точки зрения, но всё-таки думаю, что причина кроется в противоречии, которое раньше назвали бы «неразрешимым внутри-империалистическим».

КАРНЕГИ на публику, в своих многочисленных выступлениях и статьях, пропагандировал и отстаивал профсоюзы. Однако пламенным певцом прав рабочих он лишь слыл во всём остальном мире, поскольку, как сегодня известно, на своих собственных заводах до конца жизни был — авторитарный, безжалостный и предельно жёсткий хозяин, без тени сомнения посылавший военную силу против своих же людей, когда им случалось потребовать от него лишнюю копейку. Принимал он такие свои решения в силу обстоятельств и наступив сам себе на глотку? Или же без тени сожаления со сладостным деловым азартом? Наверняка неизвестно да в данном контексте и неважно. Важно, что такие свои решения Карнеги уже на весь мир в качестве прогрессивной меры на благо трудящихся не пропагандировал и вообще о них молчал.
При этом важно помнить и не забывать: Карнеги секретничал таким образом вовсе не потому, что его неприглядные своекорыстные решения и дела в чём-то нарушали действующий закон и могли повлечь за собой наказание; не было тогда ещё в США ни таких законов, ни наказаний. Свою предельно жёсткую и временами откровенно жестокую позицию в реальном предпринимательском мире Карнеги скрывал только потому, что она никак не соответствовала его публично заявленному благородному кредо.
Катастрофичность же ситуации, сложившейся в результате разоблачения такого лицемерия, заключалась и для самого Карнеги, и для мирового империализма в том, что всё случившееся ассоциировалось в умах людей с Эндрю Карнеги лично. Ведь в те времена империалисты ещё владели своими империями публично и сами, и потому точно так же с Карнеги лично ассоциировалась в общественном мнении и его сталелитейная империя, он сам собственной персоной был потому её публичным лицом.
А поскольку таких империй и владеющих ими империалистов совсем не так много во всём мире и поныне, то уж тогда-то каждый из них лично, Карнеги в том числе, представлял собой какую-то свою индивидуальную характерную черту настоящего лица уже всего мирового империализма. Который был и есть с тех пор не что иное, как просто коллективный нравственный и политический портрет всех действовавших, живых, во плоти и крови империалистов. В результате из-за событий в Хоумстеде трудноотмываемая грязь полетела не только на самого Карнеги, но и на этот их общий портрет.
Тут и начинает проявляться нечто, очень похожее на былые «неразрешимые внутренние противоречия империализма».
У самых богатых людей планеты, как у отдельного самостоятельного сегмента гражданского общества, есть критически важная особенность: по сравнению с составами всех остальных сегментов их численность микроскопически мала. И потому-то ответственность каждого из них лично перед всеми остальными «братьями по классу» на политической сцене огромна, как ни у кого более. Ведь очевидно: до тех пор, пока настоящие хозяева и собственники транснациональных империй (банков, корпораций) лично известны мировому общественному мнению, случись хотя бы одному из них напортачить хотя бы так же, как напортачил Карнеги в Хоумстеде — и дело всего империализма (глобализма) во всём мире будет неумолимо отброшено на N-ое число лет назад.
Кроме того, хозяина, своим разгильдяйством навредившего общему делу, невозможно выгнать, заменить на какого-то другого, свежего и незапятнанного. Ведь он — совладелец их общего, одного на всех империализма, а совладельцы самих себя, в отличие от своих наёмных менеджеров, ни поменять, ни выгнать с работы не могут.
При этом ясно, что какие-то самые главные решения на самом высоком уровне по самым глобальным вопросам могут принимать только хозяева, собственники, и что никому другому они это право не делегируют. Из этого в свою очередь следует, что там, где речь идёт не о свечных заводиках, а о транснациональных империях, неизбежный риск ошибиться уже не в провинциальном рабочем порядке, а эпохально в масштабах чуть ли не всей планеты тоже всегда, раз за разом ложится на хозяев. Перефразируя Маркса с Энгельсом: «Призрак бродит по Европе, призрак Хоумстеда...»
И потому способов предотвращения фатальных PR-катастроф в будущем у империалистов (глобалистов), грубо говоря, всего два: один, как в случае с Джоном Рокфеллером и его наследниками — сделать на публику вид, что отдали империю в чужие (общественные) руки, а сами отошли от дел и целиком посвятили себя искупительной благотворительности (разговор о золотой акции при этом исключается вовсе); второй, как в случае с Ротшильдами — вообще исчезнуть из обозримого мира самых богатых.
Противоречие, естественно, в том, что в обоих случаях империалисты (глобалисты) неизбежно должны кого-то назначать взамен себя на своё публичное хозяйское место, а сами превращаться в «серых кардиналов». Или в более строгой формулировке: в эпоху зрелого империализма (глобализма) настоящие самые богатые люди планеты не могут управлять своими империями и мировым империализмом лично и гласно.
Раз возникнув, это противоречие неумолимо даёт свой главный и очевидный результат. Общественное мнение теряет возможность убедиться, что именно озвучивают публичные назначенцы в своих речах: очередное благородное, но никакого отношения к реальным планам не имеющее кредо? Или же всё-таки действительно практические планы и решения назначивших их «серых кардиналов»? Иначе: где кончаются красивые заявления на публику и начинаются реальные планы? Каковы они – реальные планы?

(…)


От любви до ненависти — один шаг

Есть правда, есть большая правда, и есть молчаливое большинство.
(Автор этой парафразы не известен почти никому.)


НИГДЕ масштабы ущерба, который могут причинить допущенные империалистами (глобалистами) ошибки и промахи, не обозначились с такой силой и ясностью, как у нас в России в последние двадцать лет. Главным символом этих пагубных последствий мне, лично, представляется уже настоящий, а не родившийся под быстрым пером репортёра абсурд: любое выступление в защиту демократии и либерализма сегодня в России повсеместно становится объектом всеобщих насмешек и злой ругани. «Дерьмократы» и «либерасты» — вон отсюда! Кто теперь знает, сколько ещё лет хождение на выборы в России для любой партии с названием «демократическая» будет пустой тратой времени и сил.
Но получилось именно так, а не иначе, отнюдь не из-за нашей унаследованной «совковости» или привычки жить под сильной рукой Хозяина. В 1990-х случилось то, что случилось, потому что «был достигнут компромисс», потому что «высшей ценностью» (правами человека) пренебрегли без всякого уважения к их высшести и именно в угоду «интересам НАТО».
При этом всё, что тогда творилось в России, в свободном мире своим именем предпочитали не называть. Вместо этого называли и по сей день продолжают называть словом, которое категорически не годилось и не годится — демократией.
Вот то, на что навешено это негодное название, русские теперь и ненавидят. А вовсе не демократию. Демократии-то мы в большинстве своём как раз очень и очень хотели. Ждали её и заочно любили; умом, и сердцем, и всею силой нашей загадочной души. Кто не согласен — пусть вспомнит, как мигом пустели и затихали Москва и страна, когда транслировали по ТВ в прямом эфире заседания нашего первого и последнего честно избранного Верховного Совета.

СЕГОДНЯ на Западе перемену политических настроений в России на рубеже XXI века люди, не впадающие совсем уж в крайности, обычно объясняют так: в 1990-х, в спешке и в суматохе, допустили, конечно, много разных ошибок и перегибов, расплодили коррупцию и т.д.; но дело-то было совсем новое, опыта такого крупномасштабного перехода оттуда сюда никто не имел, вот и получилось... Ну народ, сильно от всех этих ошибок и перегибов пострадавший, вполне объяснимо и понятно ударился в другую крайность, предпочёл демократии сильную руку, и т.п.
Генеральная идея: в 1990-х демократический процесс в России столкнулся с трудностями, русские в большинстве своём демократию невзлюбили, Путин (как собирательный образ) поймал эту антидемократическую волну и теперь на ней авторитарно «катается».
Ну а если честно посмотреть? С позиций настоящих демократии и либерализма? Что именно случилось в России в 1990-х?
В России в 1990-х происходило то, что марксисты справедливо называли краеугольным камнем: передача прав собственности на все материальные ценности страны в другие руки, приватизация национального достояния.
И что в такой ситуации неукоснительно предполагает демократия? Равные права и равные отправные возможности для всех без исключения граждан страны. На основополагающей, принципиальной важности таких equal opportunities в деле строительства демократии всегда настаивали и настаивают все её сторонники и защитники, в первую очередь и особенно в США.
В России, как принято считать, из-за спешки и неопытности про равные права и отправные возможности при переделе собственности простым людям ничего терпеливо и внятно, конечно, не объяснили. Но зато вроде вполне в духе указанного демократического императива придумали для них ваучеры. Если вспомнить, как эти ваучеры были общественному мнению представлены и разрекламированы, то не возникало никаких сомнений: задача ставилась срочно разделить всё народное добро до копеечки между всеми поровну; прямо как в народе говорят: по совести и по чести.
Можно за это простить дефицит понятных и доходчивых разъяснений, списать его на спешку и особенно на неопытность младореформаторов?
Сегодня уже ясно, что нельзя.
Как пишет, например, в своей книге «Приватизация в России» один из главных руководителей ваучеризации Альфред Кох (ссылаюсь на сигнальный экземпляр англоязычного издания его книги), «народу» раздали меньше половины всей собственности. Хуже того, на ваучеры раздавали только её самую гиблую, неликвидную часть. Кох так и пишет: «Нам не разрешали...» выставлять на чековые аукционы нефтяные и прочие потенциально доходные предприятия.
Кто именно не разрешал – даже цинично откровенный Кох уже не пишет. Хотя и так понятно. Ведь всё, что «не разрешили», у граждан России, выражаясь юридическим языком, конфисковали, т. е. сотворили произвол. Но поскольку Россию и россиян тогда как раз громко поздравляли с тем, что коммунистического произвола в России отныне нет и больше вовеки не будет, то признаваться поздравлявшим было, конечно, не с руки.
Примерно тогда же некоторые заманчивые куски ставшего народным достояния начали продавать за живые деньги. Теоретически, если бы соблюдались демократические права и свободы, вырученные от продаж средства были бы розданы законным собственникам. То есть всем гражданам страны, каждому его маленькую долю, по тому же принципу, по какому были розданы ваучеры. Затем, при желании, можно было законно ввести и собрать с них (с нас) налог на продажу имущества.
Деньги же все ушли — целиком и сразу — в бюджет.
Единственный не конфискационный, а законный и демократический способ забрать все эти деньги прямиком в доход государству — это если Гос.Дума вводит 100% налог на продажу имущества, взимаемый у источника. Был тогда в России такой налог? Не было. Хотя бы потому, что ни в одном демократическом обществе он просто немыслим.
Значит, в результате всех этих продаж и чековых аукционов произошла чисто авторитарная конфискация имущества. (У Коха в книге довольно полно воспроизведена хронология событий с точными цифрами). Граждан страны сознательно и системно лишили права распорядиться своим имуществом по своему усмотрению. А без этого права, предоставленного всем одинаково, демократии не может быть вообще. И свободного (либерального) рынка – тоже.
Что ещё произошло значимого в 1990-ые?
На продажу (в форме залога) выставили «куски» стоимостью в сотни миллионов долларов. И не важно теперь, что очень скоро кривая их реальной капитализации пошла в рост чуть ли не вертикально — давно уже пережили это надувательство, стерпелось всё и слюбилось. Но зато очень важно, что даже по таким крайне заниженным ценам на этот товар в самой разорённой России тогда ещё не было и в принципе не могло быть ни одного платёжеспособного покупателя. Даже жулика, не говоря уж о честных людях. Не было тогда ещё у людей в стране таких денег; ни у кого.*
Если же сумасбродно недостижимые для всех русских людей цены всё-таки назначили, то понять это можно только одним образом: всех граждан России в тот момент сознательно и намеренно лишили любой возможности участвовать в приобретении всех самых прибыльных предприятий.

* Чтобы процесс был демократичным, те фабрики-заводы, образно говоря, надо было выставлять на аукционы по цене 1 000 - 1 500 долларов США, и потому ясно, что их просто нельзя было выставлять на аукционы вообще; до тех пор, пока в России не образуются свои собственные законные и достаточно крупные частные капиталы, способные в таких масштабах вступать в свободную, уже на равных конкуренцию.

Точно так же не принципиально, откуда вдруг взялись невозможные вообще-то миллионы у состоявшихся покупателей. Зато предельно принципиально для судьбы демократии в России, что всех граждан страны минус, образно выражаясь, семь счастливчиков, сознательно и системно лишили равной стартовой возможности. Той самой, без которой, как свято верят и не устают повторять громче всех на свете простые американцы и их идеологи, не может быть демократии.*

* Недаром в английском переводе названия книги А.Коха — The Selling of the Russian Emprire — получилась такая красноречивая двусмысленность: можно слово Selling понять и как «ваучеризация», «чековые аукционы», а можно и как «распродажа», «продажа на сторону».

Означает всё перечисленное то, что с момента проведения этих аукционов и продаж демократии в России больше не было и быть не могло. Ни рационально с точки зрения специалистов в области государства и права, ни интуитивно в сознании всех остальных людей, подвергшихся поражению в основных правах. Честно рассуждать про судьбы демократии в России в 1990-х дальше не о чем.

ПОЭТОМУ и нельзя – если честно – утверждать, что русские якобы невзлюбили демократию. С чего бы русским на неё обижаться, коли её не было?
Зато на произвол и конфискации, которые действительно получили, на них да – обиделись, причём сильно. Потому любой, кто пытается тем не менее доказать, что повальная конфискационная пора 1990-х и была демократией, всего лишь укрепляет русских в убеждении, что демократия на самом деле дерьмократия.
Тем не менее, как раз с такими увещеваниями выступал (и выступает до сих пор) чуть ли не весь свободный и демократический мир. Поэтому нисколько не удивительно, что в результате большинство в России прибегло к единственному оставшемуся доступным способу мирной самозащиты – к так называемой тирании народа. То есть к самому старому демократическому способу правления, из тех времён, когда демократия ещё действительно ни в каких определениях не нуждалась.
Тирания народа или, точнее, прямая, народная демократия, как научный термин, обозначает демократию в том виде, в каком она существовала изначально, когда все избиратели («демос» - жители деревень, относившихся к Афинам — за исключением женского пола, рабов и несовершеннолетних) регулярно собирались все вместе на «экклезию» (собрание) и общим голосованием решали все свои насущные вопросы. И затем для общего руководства выбирали из своего числа ответственных за исполнение принятых решений — «стратегов». Такая была простая и понятная демократия. Действительно — народная, поскольку в обсуждении и голосовании принимал непосредственное участие весь «народ» в полном составе.
Но при этом, как понимали и философы, и практики от политики, она была опасна тем, что большинство – «бедные» — легко могли установить свою тиранию над меньшинством – «богатыми», и что такая тирания (её обычно называют «власть толпы», mobocracy) почти неизбежна, поскольку интересы бедных и богатых чаще всего противоположны.
Именно для более надёжной защиты интересов и прав в первую очередь меньшинства – богатых – и было придумано республиканское устройство государства, с его конституцией и прочими атрибутами, ограничивающими возможный произвол большинства. В результате появилось то, что теперь научно называется республиканская — представительная, конституционная — демократия, которую чаще всего и имеют в виду участники современных дискуссий о демократии.*

* Ещё есть, например, либеральная, парламентская демократия – в Англии и в Австралии соответственно; есть французский вариант – республика, в которой законодательная власть частично принадлежит президенту. А наиболее похожая на изначальную прямую, народную – демократия в Швейцарии, где по сей день очень широкий круг вопросов решается только путём общенационального референдума.

В России к концу 90-х у «бедных» (т. е. у большинства) окончательно оформилось вполне справедливое мнение, что «богатые» (меньшинство) при очевидной помощи своих иностранных сообщников вместо обещанной демократии («честно и по совести») насадили «прихватизацию» (произвол и конфискации), и что благодаря этому они все вместе – богатые и иностранцы – захватили целиком реальные богатство и власть в ставшей потому чистой формальностью российской «республике», и что вот это-то безобразие, оказывается, и есть та самая демократия, о которой нам столько говорили... а мы столько мечтали...
Терминология в головах у «бедных» была по понятным причинам вся перепутана, но интуитивное представление о демократическом и недемократическом началах и о формах их практического воплощения было тем не менее совершенно правильным. Кроме одного: демократией «это всё» — не было.

НАШИ «бедные» (молчаливое большинство; в контексте 1990-х ещё практически все мы, вообще-то) к нашей чести выбрали – и опять интуитивно – не ответный авторитарный произвол (народный бунт), а всего лишь прямую демократию.
В наших гигантских, по сравнению с древними Афинами, реалиях двадцать первого века, она выглядела примерно так: чёрт с ними со всеми этими политическими партиями и парламентами – они честно и по совести ни хрена ничего не сделали и никогда не сделают, так что пользы от них ноль. Поэтому пусть лучше будет один мужик дельный, наш Президент, который против их прихватизации – и пусть он с ними со всеми там разбирается, как положено, чтоб не было у нас тут больше никакой прихватизации и тем более этой их демократии. Будет Дума артачиться — пусть по ней ещё раз танками шмальнёт, а потом вообще на фиг разгонит. Мы поддержим.
Как минимум начиная с 2004-го года Путин (как собирательный образ) бесспорно являлся в России именно таким «стратегом», сознательно избранным молчаливым большинством исходя из результатов 1990-х. При этом в «демократии без определений» демократическая легитимность стратега (президента, лидера) зависит только от одного: есть у него поддержка положенного по закону большинства избирателей, или нет. А кто там что думает о нём помимо его суверенных избирателей, чем там недовольно меньшинство и уж тем более заграница – к его демократической легитимности не имеет никакого отношения.
«Народ России решил, что будет лучше, если...»* Это и есть та самая неприятная, но всё равно демократичная власть толпы, власть «бедных», которая так похожа на тиранию. Демократия без определений.

* В древних Афинах тексты законов, принятых демосом, начинались со слов: "Народ Афин решил, что будет лучше, если..." -- и далее следовало изложение собственно решения.

Ельцин же (как собирательный образ) Думу из танков прямой наводкой расстрелял, а законных депутатов в Матросскую Тишину и в Лефортово засадил? Ну и что? Мнение большинства всё простило — легитимизировало. И всех «сторонников демократии» эта легитимизация абсолютно антиконституционных действий вполне устраивает.
Почему же тогда Путину (тоже собирательному) что ни вздох – то в минус? Хотя он во времена своего президентства имел в стране реальную и невыдуманную, не сфальцифицированную поддержку народа далеко за 50% (Ельцину такое и не снилось). И ясно, что надумай Путин (реальный) – переизбрали бы его безо всякого административного ресурса и на неконституционный третий срок. И это опять было бы по сути обычное прямое демократическое волеизъявление без конституционного, республиканского ограничителя.
Строго говоря, Путин (опять собирательный) и вообще мог после пары лет своего правления спокойно вынести на референдум устав для новой, «народно-демократической» Российской федерации. Звучал бы устав так: все представительные органы (республиканские атрибуты) упразднить, политические партии нафиг запретить (такой запрет строжайше соблюдался, например, в демократической республике во Флоренции), а народ отныне сам регулярно голосует за программу действий, налоги и бюджет на новый срок и выбирает на этот срок стратегов. Захочет одного стратега – значит, одного. Всё. Точка. Классическая народно-демократическая страна.
Не сомневаюсь ни секунды, что прошёл бы такой референдум тогда на ура, ещё и с великим восторгом по поводу долгожданных простоты и ясности после стольких лет откровенного вранья и пошлой возни у кормушки. И что на все страшные обвинения со всех сторон в антидемократизме никто бы и ухом не повёл. И был бы прав. Неправы были утверждавшие, что в России нет демократии. В России по сути не было республиканской демократии, это точно. Но зато прямая демократия — была. Потому что «бедные», законное большинство по собственному усмотрению избрали себе стратега и его поддерживали.
А это «безобразие» — тиранию народа, прямую демократию — как и либеральный интернационализм, никто ещё в установленном порядке антидемократическим преступлением не объявлял (а то ведь тогда надо будет договориваться и о бойкоте тирании в Швейцарии). Предупреждали только, ещё в античных Афинах, что в безвыходной ситуации, когда «богатые» совсем теряют чувство меры, «бедные» могут и зубы показать. Ну вот и показали: заказывали демократию? злоупотребили ею? - получайте власть толпы.

ТАК ЧТО «Путинская Россия» после 1990-х — это для глобалистов как бы их современный аналог Хоумстеда, в котором Карнеги и Фрику всё-таки досталось по заслугам за их алчность и жестокость.
Возникает, правда, вопрос: а кому, собственно, российские «бедные» противопоставили свою народную демократию? Ведь если следить за динамикой личного состава самых богатых людей в мире, хоть по «Форбсу», хоть просто глядя из окна на Кутузовский проспект и Рублёвку, то получается, что кому угодно российские бедные свой гнев являли, но только не российским богатым.
Ответ, возможно, так же прост, как и присказка «на воре и шапка горит»: кто, с российской народной демократией столкнувшись, ударил в набат, против того и народное выступление. А как раз российские «богатые», в отличие от своих многочисленных иностранных собратьев по счастью, ни в какой набат не ударяли и по сей день не бьют. Более того: их когда-то главная партия — СПС — которой при таком изобилии миллиардеров на душу населения кататься бы, как сыр в масле, осталась вовсе без денег и под конец являла собой уже совсем печальное зрелище.
И ещё, судя по глобальности, скоординированности и продолжительности недружественной к российскому «стратегу» кампании, развёрнутой в свободном и демократическом мире, можно смело предполагать, кем она была затеяна.
Потому получается, что российская mobocracy действительно по сути и содержанию явилась тиранией против настоящих самых богатых, но только не своих, не внутри России, а против чужих из чужих стран.
Уникальная, суверенная, в некотором роде, тирания.


(Окончание следует здесь: http://bagaev-alex.livejournal.com/85129.html )

Tags: миромодераторы, не надо питать иллюзий, финансы
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments